В первой половине XVII в. в стамбульской религиозной элите (ʻилмийе) значительную популярность приобрели последователи турецкого движения кадизадели, стремившиеся «очистить» ислам от всех нововведений (бидʻа). Следуя предписанию «побуждать [людей] к истине и запрещать все предосудительное» (ал-амр би-л-маʻруф ва-н-нахий ʻан ал-мункар), кадизаделиты выступили с резкой критикой образа жизни и взглядов сторонников мистического ислама (суфизма). Споры вызывал главным образом вопрос дозволенности суфийских ритуалов и нравственных ориентиров, включая предписывавшиеся Ибн ʻАраби (ум. в 1240 г.) теософские доктрины, культ мусульманских «святых», пение и танцы под музыку, а также распространенный среди суфиев обычай курить табак и пить кофе с точки зрения норм мусульманского права. После изгнания кадизадели из Стамбула в 1683 г. по приказу султана Мехмета IV (1648–1687) одним из главных оплотов движения стал Дамаск, где прения между местными мусульманскими богословами вокруг правомерности суфийских традиций не утихали вплоть до наступления второй трети XVIII в. В сирийской столице в роли главного апологета исламского мистицизма выступил суфийский ученый ʻАбд ал-Гани ан-Наблуси (1641–1731), обвинивший кадизаделитов в «неверии» (куфр) и призвавший мусульманскую общину к обновлению (тадждид) веры за счет тщательного пересмотра отношения исламских богословов ко многим осуждаемым практикам. Изучение его трактатов, многие из которых до сих пор сохраняются в рукописной форме, позволяет сделать вывод о том, что в османский период обсуждение идей кадизадели занимало значительное место в культурно-интеллектуальной жизни не только Дамаска, но и других городов региона, включая Баальбек, Сайду, Триполи в Ливане и Иерусалим. Однако, лишившись государственной поддержки, кадизаделиты не смогли отстоять свои позиции и вынуждены были уйти в тень истории незадолго до возникновения в Аравии нового учения антисуфийской направленности в исламе, проповедуемого ваххабитами.