Демографические процессы в сирийской христианской общине во второй половине XX – начале XXI вв. Часть II: Сколько христиан было в Сирии в 2024 г.?

В первой части этой статьи [Боков, 2025] была показана важность исследования демографических изменений в среде христиан Сирийской Арабской Республики (САР) как для анализа происходящего внутри их общины, так и для более полного понимания политических процессов, протекавших в стране в последние десятилетия. Было также установлено, что во второй половине XX – начале XXI вв. численность христиан Сирии росла, однако при этом их доля в общем составе населения неуклонно снижалась и к 2010 г. находилась в диапазоне между 6% и 8%, причём вероятнее всего – ближе к его нижней границе.

Начавшийся в стране в 2011 г. вооружённый конфликт имел разрушительные последствия для всех компонентов сирийского общества, включая христиан. Дестабилизация обстановки в области безопасности и перманентная деградация экономики придали импульс их эмиграции за рубеж и, несомненно, привели к дальнейшему снижению уровня их представленности в социуме страны. Однако единства в оценке количества остающихся в Сирии христиан в настоящее время нет. Государственный Департамент США и ЦРУ полагают, что их в стране порядка 10% (исходя при этом из того, что всего в САР проживает порядка 23 млн человек) [U.S. Department of State, 2023, p. 5; CIA]. МИД России занимает схожую, хотя и более аккуратно сформулированную («менее 10%») позицию [МИД]. Это – довольно консервативная точка зрения (вполне характерная для крупных государственных структур), подразумевающая, что численность христиан Сирии в последние десятилетия фактически не снизилась. Работающие в САР международные НКО, а также многие исследователи полагают, что на самом деле процент христиан в сирийском обществе сегодня значительно меньше. Так, по данным международной католической благотворительной организации «Aid to the Church in Need» на конец 2023 г. в стране оставалось около 200 тыс. христианских семей, т. е. примерно 600700 тыс. человек из 1,5 млн, проживавших там накануне конфликта [Aid to the Church in Need, 2023]. С ними согласны и аналитики международной НКО «Open Doors», занимающейся вопросами преследований христиан: по их оценкам на 2017 г. половина или более христиан Сирии покинули страну [Ashdown, 2021, p. 49]. Схожее мнение (850 тыс. человек, 4%) ещё в 2013 г. высказывал французский специалист Бернар Эйберже [Heyberger, 2013, p. 17]. Ещё пессимистичнее смотрит на вопрос сиро-ливанский исследователь Башар Рахма, который со ссылкой на подсчёты не названных им благотворительных организаций, «имевших присутствие на земле», утверждает, что на 2021 г. в стране оставалось лишь порядка 300 тыс. христиан [Rahma, 2022, p. 81]. Наконец, по данным авторитетной «World Christian Database»¹ (WCD) на 2020 г. в стране проживало 669 тыс. христиан, составлявших 3,4% от всего населения [Zurlo, Johnson]. Оценить степень достоверности приведённых выше данных не такто просто, поскольку источники и методология исследования ни в одном из перечисленных выше случаев не раскрываются.

Столь существенные разногласия следует, как представляется, объяснить тремя основными факторами, затрудняющими получение необходимой информации: Отмеченное в первой части статьи отсутствие официальной статистики по этноконфессиональному составу населения Сирии после 1960 г.; Фактическая табуированность этноконфессиональной проблематики в общественно-политическом пространстве страны на протяжении последних десятилетий, затруднившая работу с информантами «на земле» и обусловившая высокую вероятность политической ангажированности появлявшихся в публичном пространстве оценок; Катастрофические последствия вооружённого конфликта. По данным Управления Верховного Комиссара ООН по делам беженцев на декабрь 2024 г., порядка 6,5 млн сирийцев проживали в качестве беженцев за границей (преимущественно в соседних с САР Турции, Ливане, Иордании и Ираке, а также в Германии и других странах Запада), ещё более 7,2 млн человек являлись т.н. внутренне перемещёнными лицами [UNCHR, 2024]. С учётом того, что в 2010 г. в САР насчитывалось порядка 22–23 млн граждан, получается, что в результате конфликта более половины из них были вынуждены покинуть свои дома. При этом стоит отметить, что статистика УВКБ ООН не учитывает ту довольно большую массу сирийцев, которые выехали за границу не в качестве беженцев, а на учёбу, работу или просто воспользовавшись имеющимся вторым гражданством.

В сложившихся условиях инструментарий для точного определения этноконфессионального состава населения САР на текущем этапе, включая и численность христианской общины, по сути, отсутствует. Однако можно попытаться дать приблизительную оценку, проанализировав имеющуюся информацию об изменениях, произошедших в период с начала сирийского конфликта в 2011 г. до падения правительства Б. Асада в декабре 2024 г. В рамках этой статьи я буду опираться на следующие источники: результаты развёрнутых интервью с 20 представителями² христианской общины САР, проведённых мною в конце 2023 – начале 2025 г., а также сведения, полученные в 20182024 гг. в ходе служебных³ поездок по стране, как правило, в рамках краткого общения с местными жителями; данные Римской курии о численности проживающих в САР последователей различных восточнокатолических деноминаций⁴; информацию международных СМИ, которые довольно активно освещали положение христиан на неподконтрольных правительству Б. Асада территориях (Идлиб и Заевфратье). Имеющиеся сведения свидетельствуют о том, что количество проживающих в Сирии христиан после 2011 г. снизилось самым драматическим образом. Наиболее катастрофическая ситуация предсказуемо наблюдается в тех районах, которые в своё время были или на 8 декабря 2024 г. оставались под контролем радикальных исламистов. Так, к примеру, в северо-западной провинции Идлиб, бо́льшая часть которой ещё с 2015 г. была занята боевиками альянса «Хейат Тахрир аш-Шам»⁵, десятитысячная община сократилась до нескольких сотен человек⁶, а в одноимённом административном центре в 2017г. и вовсе проживал лишь один христианин [AlMonitor]. В другой «столице» губернаторства, г. ДейрэзЗор, часть районов которого в 2015–2016 гг. находилась под контролем «Исламского государства»⁷, в 2022 г. оставалось лишь две христианские семьи из некогда крупного сообщества⁸. Менее 10% жителей вернулись и в ассирийские деревни в районе р. Хабур в провинции Хасеке, которые в феврале–мае 2015 г. были захвачены игиловцами [Syria Direct, 2023]. В одноимённом центре этого региона, по словам моей информантки (местной уроженки), доля христиан снизилась с 20–25% до 1–2%⁹. В дамасском пригороде Арбин, долгое время находившемся под контролем боевиков, до 2011 г. насчитывалось порядка 2 тыс. христианских семей (т.е. 6–8 тыс. человек)¹⁰. При этом, по моим личным наблюдениям, в 2023 г. христианский квартал, прилегающий к местному храму, был фактически необитаем.

В других районах Сирии, где шли активные боевые действия, количество христиан также резко сократилось. Среди них и два крупнейших, наряду с Дамаском, центра христианства страны – Алеппо и Хомс. По словам одного из моих собеседников, бывшего на момент разговора депутатом Народного Совета САР от Алеппо, за годы конфликта от 200-тысячной христианской общины этого мегаполиса осталось лишь 4050 тыс. Ещё один информант – хорошо осведомлённый о происходящем «на земле» выходец из Алеппо – также оценивал ситуацию как катастрофическую: «В Сирии только Идлиб зачищен от христианского присутствия сильнее». По данным Ватикана, число восточных католиков в епархиях Алеппо снизилось вдвое – с 81,5 до 37,6 тыс. человек [The Hierarchy]. По состоянию на 2022 г. как минимум на две трети, с 55–60 тыс. до 20 тыс., а то и сильнее – до 8–15 тыс. человек – сократилась армянская община города [Петросян, 2022, с. 55].

Что касается Хомса, то, по информации служителя собора «Умм Зиннар», количество сиро-яковитов¹¹ в одноимённом административном центре региона в 20112023 гг. уменьшилось в два раза – с 40 до 20 тыс. местной епископии Антиохийской Православной Церкви¹² сообщил, что за тот же период число прихожан в епархии сократилось в три раза – со 150 до 50 тыс. человек, и это притом, что некоторые её районы были на протяжении всего конфликта «тихими гаванями», куда стекались другие христиане из охваченных конфликтом мест! При этом восточнокатолические общины Хомсского диоцеза, по крайней мере, по данным Святого Престола, сократились лишь на 1 тыс. человек – с 40 до 39 тыс.¹³ [The Hierarchy].

Непростая ситуация сложилась и в сельских поселениях в районах, которые не были напрямую затронуты боевыми действиями. Так, житель расположенного в провинции Хомс н.п. Каттына, большинство жителей которого – православные, занятые в аграрной сфере, сообщил мне в январе 2023 г., что из 10,4 тыс. человек, живших там до конфликта, уехало как минимум 2,5 тыс., т.е. порядка четверти населения, и процесс этот на момент беседы набирал обороты: «Каждую неделю уезжает 4–5 человек». Другой информант, регулярно бывавший в христианском посёлке МаштаальХилю в провинции Тартус, где, по его замечанию, «за всю войну не прозвучало ни одного выстрела», сообщил, что численность населения там сократилась по меньшей мере в три раза – с 3 до 1 тыс. человек, причём прежде всего – за счёт эмиграции за рубеж. Аналогичная динамика, по его словам, наблюдалась и в окрестных, меньших по размеру, поселениях: «Там остались только старики. Если кто-то умирает – их даже похоронить некому»¹⁴.

Исследователями ближневосточного христианства давно подмечена связь между наличием значимого количества сельского населения и жизнеспособностью местных христианских сообществ. Так, классик отечественных восточнохристианских штудий К.А. Панченко отмечал: «Только те восточнохристианские общины, которые сохранили связь с “почвой”, имели в своём составе значительную прослойку крестьянства – консервативного хранителя традиции, смогли выжить и просуществовать до наших дней» [Панченко, 2021, с. 148]¹⁵. На современном палестинском материале этот же тезис подтверждал арабский автор Фуад Фарах: «Исследования показывают, что среди христиан, занятых в крестьянском труде, как, например, в деревне Иблин, эмиграция незначительна…» [Фарах, 2012, с. 212]. В этом контексте приведённые выше сведения о «вымывании» христиан не только из городов, но и из сельской местности (где их к 2011 г. и так оставалось мало [Loosley, 2006, p. 14]), включая районы, не затронутые конфликтом напрямую, выглядят по-настоящему угрожающими.

На этом отнюдь не радужном фоне на первый взгляд выгодно выделяются некоторые районы компактного проживания христиан, где они, по крайней мере, по оценкам моих информантов, более-менее сохранили свою численность на доконфликтном уровне. Это касается достаточно крупных полностью христианских городов Мхарда (порядка 24 тыс. жителей) и Скайлябия (ок. 17 тыс.), расположенных к северо-западу от крупного административного центра г. Хама; самого г. Хамы, где на начало 2024 г. сохранялась община численностью в 57 тыс. человек; г. Сафита в провинции Тартус (до конфликта – ок. 20 тыс. жителей, преимущественно христиан и алавитов); а также конгломерации трёх десятков христианских посёлков Вади-ан-Насара (букв. «Долина Христиан») на западе провинции Хомс. Однако даже сохранение численности подразумевает серьёзный уровень эмиграции. В этих районах не было обусловленного конфликтом резкого скачка смертности¹⁶, следовательно, за прошедшие 12 лет численность общины должна была увеличиться за счёт рождаемости¹⁷. Таким образом, демографическую стагнацию в перечисленных районах следует, по-видимому, трактовать следующим образом: там также имела место значительная эмиграция населения, однако его убыль была компенсирована, во-первых, новорождёнными, вовторых (в меньшей степени) – переселенцами из других районов страны.

Если резкое снижение численности общины, особенно в относительно небольших населённых пунктах, хорошо заметно местным жителям, то менее значительные колебания, тем более происходящие в крупных городах, улавливаются хуже, если вообще улавливаются. В этом смысле сложнее всего обстоит дело с Дамаском. Ситуация дополнительно осложняется тем, что христиане столицы массово проживают не только в моноконфессиональных районах (Аббасин, БабТума, Кассаа), но и в «смешанных» кварталах – прежде всего, в Жерамане¹⁸, Дувейле и Таббале, а после начала конфликта ещё и в изначально алавитском Меззе-86 (Меззе-Джебель), а также – правда, в значительно меньших количествах, – в преимущественно суннитских, таких как Мидан, Мальки, Машруу Думмар. Неудивительно, что мои дамасские информанты, сходясь в том, что численность христианской общины столицы в годы конфликта уменьшилась, затруднялись с определением параметров произошедшего сокращения. Однако другие источники в состоянии помочь с оценкой этих изменений. Согласно имеющейся статистике Римской курии, число последователей восточнокатолических деноминаций в столице снизилось с 2009 по 2020 г. в 9,5 раз (!) – с 197,5 до 21 тыс. человек. Основную «просадку» дают мелькиты, количество которых (на мой взгляд, не вполне правдоподобно) сократилось в 50 раз – со 150 тыс. до 3 тыс. У остальных конфессий динамика также резко отрицательная: община сиро-католиков уменьшилась в два раза с 14 до 7 тыс., маронитов – в 2,5 раза с 16 до 6 тыс., армян-католиков – в 3,5 раза, с 17,5 до 5 тыс. [The Hierarchy]. Даже если мысленно «скорректировать» сильно отклоняющееся от общих значений падение численности греко-католиков до «средних» в 2–3 раза, мы всё равно получим значимое сокращение дамасской католической общины. К 2022 г. в столице примерно в два раза – с 710 до 45 тыс. снизилось число армян [Петросян, 2022, с. 56]. Почти наверняка такая же тенденция характерна и для православных с сиро-яковитами. И даже если темпы эмиграции среди них были ниже (отмечу, что никаких сведений на этот счёт у меня нет), а часть эмигрантов «замещалась» внутренними переселенцами, резонно утверждать, что число христиан в столице также заметно снизилось (не менее чем в два раза, а скорее – ещё сильнее).

Непосредственно боевые действия и деградация ситуации в сфере безопасности были первой, но не единственной и, возможно, не главной причиной массового отъезда сирийских христиан за рубеж. Так, например, с конфликтом напрямую связан ещё один, релевантный прежде всего для мужчин, мотив к отъезду: стремление избежать призыва на воинскую службу. Многие мои информанты отмечали его среди важнейших стимулов эмиграции христиан, «оправдывая» своих единоверцев тем, что они «традиционно миролюбивы»¹⁹. С завершением в 2018 г. активной фазы боевых действий на большей части территории страны причины для эмиграции не исчезли (собственно, несмотря на снижение интенсивности конфликта, тот же призыв в армию прекращён не был). Напротив: худшее было впереди.

По мнению сразу нескольких моих собеседников, ужесточение западных антисирийских экономических санкций в 2019 г., которое, наряду с фактической оккупацией США нефтеносных восточных районов, «добило» страну, в короткие сроки обрушив уровень жизни населения до откровенной нищеты, придало эмиграции новый импульс. В этой связи одна моя информантка заметила: «Когда на головы падали мины, люди, конечно, жили не в достатке, но могли хотя бы заплатить за еду и воду. Теперь же у них ничего не осталось…». Ей вторил другой собеседник: «До 2018 г. существовала прослойка христиан, не стремившихся уезжать – люди «свободных профессий», т.е. врачи, инженеры. Однако затем их доход существенно снизился и они были вынуждены эмигрировать». С этим мнением был согласен и общавшийся со мной сотрудник бюджетной сферы, в полной мере ощутивший на себе последствия западных рестрикций: «Экономическая война гораздо хуже обычной».

Ещё одной причиной эмиграции христиан до конца 2024 г. были их опасения за своё политическое будущее в стране в случае наступления серьёзных политических изменений. Как заметил в начале 2024 г. один из моих собеседников: «Сегодня меня, как христианина, во власти никто не представляет²⁰. Если завтра сядут за стол переговоров [о будущем Сирии – Т.Б.] – я не буду за этим столом. Это ощущение усиливает миграцию». Приход к власти «Хейат Тахрир аш-Шам» доказал справедливость таких опасений и, без сомнения, придал процессу отъезда христиан за рубеж дополнительный импульс.

Все эти факторы обусловили общее без преувеличения трагическое представление христиан как о будущем Сирии в целом, так и о своих перспективах в стране в частности. Они были готовы идти на радикальные перемены, включая резкое снижение собственного социального статуса, лишь бы иметь уверенность в завтрашнем дне. Бывший директор поликлиники, который, переехав в Канаду, был вынужден работать курьером, пояснял: «Это ради моих детей, в Сирии у них нет будущего»²¹.

Массовая эмиграция сирийских христиан, помимо сохранения (и даже обострения в последнее время) перечисленных выше причин, усугубляется ещё двумя факторами. Вопервых, из САР почти поголовно уезжает христианская молодёжь, что ставит под вопрос возможность регенерации общины в будущем. Думаю, можно без преувеличения сказать, что христианская семья, в которой все совершеннолетние представители младшего поколения проживают в Сирии – редкое исключение. В этом смысле характерны личные «досье» моих информантов. У одной семейной пары за границей проживали оба ребёнка, у другой – два из трёх (третий не мог переехать по состоянию здоровья). Ещё у одного собеседника (35 лет) младшая сестра и её жених, также христианин, незадолго до нашего разговора перебрались в Германию. Информант из Каттыны, обе дочери которого также переехали в Европу, резюмируя наш разговор о демографии, горестно констатировал: «Уезжает прежде всего молодёжь. Это поколение – отрезанный ломоть».

Во-вторых, не приходится ожидать массового возвращения уехавших даже в случае стабилизации ситуации в сфере безопасности и выхода страны из экономического пике. Сирийские христиане в массе своей весьма успешно интегрируются в принимающие их общества благодаря своей высокой образованности, знанию европейских языков и наличию в странах эмиграции ранее уехавших и уже закрепившихся там старших родственников и друзей. Кроме того, как уже было сказано, христиане переезжают преимущественно в западные страны²², уровень жизни в которых ещё долгие годы будет заметно выше сирийского.

Необходимо сделать и ещё два замечания. Во-первых, по мнению моих информантов, большинство христиан, покинувших свои дома, уехали именно за границу, а не в другие районы Сирии. Этот тезис подтверждается и ватиканской статистикой, почти не фиксирующей прироста отдельных епархиальных общин, который должен был бы произойти в случае массовых миграций внутри страны. Во-вторых, конечно, почти все мои собеседники (кроме, пожалуй, алеппского депутата, жителя Каттыны и сотрудника Хомсской епископии), отвечая на вопрос о демографической динамике в знакомых им районах, не оперировали конкретными сведениями, а опирались на собственные, вполне возможно, далеко не самые точные ощущения. Однако, как представляется, тот факт, что все они в унисон друг с другом, данными Римской курии и свидетельствами других очевидцев, зафиксированными в различных СМИ, говорили о значимом снижении числа христиан как в стране в целом, так и в отдельных её районах в частности (а в самом лучшем случае предполагали сохранение доконфликтной численности общин в тех или иных местностях), весьма показателен и позволяет утверждать, что налицо общее существенное снижение количества христиан САР.

Необходимо отметить также, что после 2011 г. из Сирии, естественно, уезжали далеко не только христиане: по словам одного из моих собеседников, «эмиграция стала мечтой для каждого вне зависимости от его религиозной принадлежности». Другое дело, что возможности у всех были разными, а у христиан, в силу уже отмеченных выше факторов, их было в среднем больше. Отечественный арабист К.М. Труевцев, проанализировав демографические изменения в САР на 2015 г., пришёл к выводу, что «арабы-сунниты… утратили позиции абсолютного этноконфессионального большинства» [Труевцев, 2018, с. 238]. Однако этот факт, если он и вправду имел место, следует объяснять прежде всего более медленными темпами эмиграции алавитов, друзов и курдов, вместе составлявших к 2011 г. более четверти населения САР. Кроме того, необходимо иметь в виду ещё два фактора. Вопервых, как было отмечено выше, прирост населения в стране сегодня дают нехристианские общины. Вовторых, христиане, как уже было сказано, практически не возвращаются из эмиграции, в отличие от тех же суннитов, многие из которых в последние годы, не сумев достойно устроиться за границей, прежде всего – в соседних с САР государствах, приняли решение возвратиться домой (при этом, конечно, добровольных репатриантов в последние годы было относительно немного – вероятно, сотни тысяч, но точно не миллионы). Кроме того, та же Анкара использовала широкий арсенал мер по принуждению к репатриации проживающих в Турции сирийских беженцев, подавляющее большинство которых – арабы-сунниты.

Суммируем сказанное выше. В отдельных регионах Сирии (Идлиб, Дейр-эз-Зор, долина р. Хабур) христианское присутствие сведено практически к нулю. Община Алеппо, одна из крупнейших в стране, сократилась примерно в четыре раза. В других значимых центрах христианского присутствия – Дамаске и Хомсе – фиксируется дву, а скорее даже более чем трёхкратное снижение. Лишь нескольким населённым пунктам (Мхарда, Скайлябия, Сафита, деревни в Вади-ан-Насара), в которых в сумме проживает несколько десятков тысяч христиан, удалось более-менее сохранить довоенную численность. Вывод напрашивается неутешительный: очевидно, что начиная с 2011 г. христианская община Сирии сократилась по крайней мере в три раза, а в процентном отношении к населению страны – ещё сильнее.

В первой части статьи было показано, что накануне конфликта в стране скорее всего проживало ок. 1,3 млн христиан, составлявших примерно 6% от всего населения. Следовательно, при самых оптимистичных раскладах, к концу 2024 г. в Сирии оставалось 450 тыс. христиан. Если взять наименьшую из имеющихся оценок населения страны на данный момент – 18 млн человек [Marlowe, 2024], – мы получим цифру в 2,5% христиан. Однако Всемирная организация здравоохранения, Всемирный Банк, ЦРУ и вообще большинство других структур, публикующих демографическую статистику, оценивают численность населения САР примерно в 23–24 млн человек [CIA; World Bank; World Health Organization]. И если эти данные верны, получается, что доля христиан в стране к концу 2024 г. в лучшем случае составляла чуть менее 2%.

При этом основные причины «опережающей» эмиграции христиан из Сирии – напряжённая ситуация в сфере безопасности, затяжной экономический кризис, неуверенность в политическом будущем – не только не исчезли, но в последнее время резко усугубились: под вопросом находится даже возможность свободного исповедания своей религии. Данные факторы стимулируют активное продолжение оттока христиан из САР, который, к тому же, сопровождается крайне тревожными тенденциями: сокращением сельского христианского населения, традиционно служившего залогом сохранения общины как таковой; преимущественным отъездом граждан репродуктивного возраста; фактически нулевой репатриацией. Всё это, увы, подводит нас к мысли о том, что в настоящее время мы являемся свидетелями настоящей «дехристианизации» Сирии. При этом обратимость этого процесса, с учётом сказанного выше, а также невысокой вероятности того, что побудительные причины эмиграции в обозримом будущем будут хотя бы купированы, вызывает глубокие сомнения. Фиксируемое сокращение христианской общины до пренебрежимо малых значений – 2% или, возможно, даже менее от общего населения страны²³ – с большой долей вероятности будет использовано новыми властями в качестве основного аргумента для её маргинализации в общественно-политическом пространстве страны в предстоящий период²⁴, что дополнительно подстегнёт эмиграцию и окончательно отобьёт желание возвращаться у уже уехавших.

В качестве постскриптума сделаю ещё одно замечание. Как я писал в части I, христиане на протяжении всего правления в Сирии партии «Баас» (1963–2024) были одной из наиболее лояльных ей групп населения, поскольку видели в ней гарантию недопущения прихода к власти радикальных исламистов. Следовательно, продолжавшееся по крайней мере с 1960х гг. сокращение доли христиан в составе населения страны необходимо расценивать в т.ч. и как вымывание одной из «опор» властей, ослабление их социальной базы²⁵. Этот процесс, как представляется, был, конечно, не главным, но всё же весьма существенным фактором, обусловившим постепенное снижение возможностей баасистских правительств реагировать на внутренние угрозы. На рубеже 1970–1980-х гг., когда христиан было ок. 10%, Дамаску удалось не допустить полномасштабной гражданской войны и нанести сокрушительное поражение «Братьям-мусульманам»²⁶. К началу в 2011 г. вооружённого конфликта доля христиан уже находилась в районе 6%. К моменту падения правительства Башара Асада в декабре 2024 г., как мы видели, христиан было всего ок. 2%.