Иранский кризис (дек. 2025 – март 2026) и его влияние на Центральную Азию

События в Иране и вокруг него в период с декабря 2025 по март 2026 года развиваются на фоне чрезмерного обострения геополитической конкуренции великих держав, где роль одной из крупнейших ближневосточных стран – Исламской Республики Иран с её геостратегическим расположением, энергоресурсами, демографическим потенциалом и влиянием в исламском мире имеет огромное значение в построении будущего миропорядка. Данное обстоятельство определяет интерес и поведение в этой части мира глобальных держав, каждая из которых стремится вовлечь Иран в сферу своего влияния. Не удивительно в этой связи начало с Ираном военных операций США и Израиля против Исламской Республики, что ставит мир на грань третьей мировой войны. Остроту данной ситуации прибавляет нерешённость большинства ближневосточных проблем (Газа, Сирия, Ирак, Йемен и др.), кризис международной системы безопасности, рост активности исламистских движений, что влияет на постсоветские регионы, включая Центральную Азию.

Изучение такого масштабного переплетения внутреннего и международного кризисов требует более детального, многомерного исследования. Главной целью данной статьи поэтому является выявление основных причин, факторов и мотивов внутриполитической ситуации в Иране начала 2026 г. в их взаимосвязи с внешними факторами, причинами и характером текущей американо-израильской войны против Ирана, последствия и влияние этих событий на регион Центральной Азии. Подобный комплексный подход требует учета особенностей этно-национальной, историко-культурной и религиозной идентичности, экономического развития страны.

Автор считает, что проблема выживания и дальнейшего упрочения исламского режима после завершения войны и в условиях сохраняющегося длительного недовольства масс методами правления страны неизбежно потребует ускорения и углубления процесса преобразований, движения правящего режима в сторону большей светскости. Скорость и динамика данного процесса будет зависеть от итогов конструктивного диалога между правительством и народом Ирана. В любом случае ЦА страны сталкиваются со множеством экономических и политических проблем с негативным потенциалом воздействия на нынешнее состояние и перспективы развитие региона Центральной Азии.

Соответственно, структура статьи состоит из введения, теоретической части, подразделов, освещающих социально-экономическую, политическую ситуацию в Иране, потенциал влияния иранского кризиса на регион Центральной Азии, заключение.

Теоретические и общественно-политические предпосылки

Характер и причины разворачивающихся на Ближнем Востоке многолетних конфликтов достаточно широко освещались в научно-аналитической литературе.

В частности, Д .Гочер полагает, что прежде всего нужно различать революционные ситуации и их результаты, типы революционных изменений, внутренние и международные факторы. Она призывает расширить арсенал используемых исследовательских инструментов и включить международное измерение, как составную часть процесса, способного частично объяснить динамику революционной повестки [Göçer, 2013].

О необходимости многоуровневого подхода и применения стратегического анализа внешней политики, взаимодействия исторического подхода с положениями структурного реализма пишет и другой зарубежный исследователь Даббах Ф. Допуская войну, как средство обеспечения коллективной безопасности, он вместе с тем требует институциональных механизмов мобилизации силы, интернационализации общих принципов, которые должны соблюдаться всеми государствами [Dabbagh, 2025].

Со своей стороны российский специалист по Ближнему Востоку Ахмедов В.М. [Ахмедов, 2024, c.10,12,15,16] подчеркивает значимость именно национальных интересов, а не характера правящего режима в формировании внешней политики на Ближнем Востоке, роль идеологии иранизма в Исламской Республике. Внешние угрозы зачастую вели к укреплению власти центра и консолидации элит в вопросах обеспечения безопасности государства.

Наряду с этим в странах Содружества независимых государств (СНГ) наблюдается отход от позиции отождествления таких протестных движений с так называемыми «цветными революциями», «рукой Вашингтона». В итоге подобных революций «демократизация Большого Ближнего Востока» не была осуществлена – на смену пришли ещё более нестабильные режимы [Ланцов, 2013, c. 146,156], в ряде стран усилились позиции исламистов, обострились региональные проблемы [Elfatih, Salam, 2015, c.137,138].

В продолжение темы группа российских авторов [Гринин и др., 2016, c.8–12] увязывают события в арабском мире с серьёзными диспропорциями в развитии общества, созданными в результате ускоренной модернизации.

Проблемы о значимости в мире сложившихся единых норм и правил, о трансформации глобального порядка поднимает ряд других исследователей [Шевелёв, 2020, c. 27–36; Seevan, 2025]. Параллельно изучается роль так называемых «жидких» альянсов в современной геополитике [Katz, 2025].

Анализ итогов 12-дневной июньской войны 2025 года Ирана с Израилем и США, ведет группу исследователей к выводу о том, что конфликт с Ираном фактически истощил ресурсы Запада и ослабил его. Война расширила в конечном счете стратегические умения и адаптацию Ирана на национальном уровне, что ведет к эволюции доктрины обороны Исламской Республики [Farnia, 2025; Bahrami, 2025; Jamshidi, Mohammadi, 2025].

Таким образом, последние исследования ближневосточных кризисов показывают необходимость расширения и углубления методологии исследования при анализе сложных социально-политических явлений, что и учтено в данной статье.

Социально-экономическая ситуация

Одной из основных причин антиправительственных демонстраций в Иране конца 2025-начала 2026 годов явился многолетний экономический кризис страны, что во многом было связано с неэффективностью самих институциональных основ действующей власти, в неспособности действовавшего режима решить социально-экономические проблемы страны. Внешние причины связаны с продолжением и ужесточением международных санкций, политикой президента США Д.Трампа максимального экономического сдерживания Ирана, обострением в последние годы всей ближневосточной ситуации.

В итоге показатели инфляции в стране за последние пять лет колеблются в пределах 30–выше 47% (см. рис.1).

Среднемесячная заработная плата колебалась ещё в начале 2025 г. в пределах 135–200 долларов, что явно не достигала базового прожиточного уровня [Iranian Currency, 2025]. Уровень безработицы среди молодежи в Иране в среднем составлял 25,01 процента с 2011 по 2024 год [Youth Unemployment, 2026]. Более одной трети населения живёт за чертой бедности [Khamenei Meets, 2025]. К концу 2025 года инфляция в стране достигла 42,2% годовых, а национальная валюта ослабла к доллару до рекордно низкого уровня – его курс составлял 42 050 иранских риалов за доллар [Доллар с начала, 2026]. Не случайно протестное движение началось как забастовка торговцев на Большом базаре против роста цен и девальвации риала.

По мере расширения протестов кризис вышел за рамки чисто экономических требований [Inside Iran’s, 2026]. Если в 2019 году критика действий правительства активизировала политику максимального сопротивления санкциям [Yuldasheva, 2025, p.162–163] и принесла свои, пусть и ограниченные плоды, достаточные чтобы продолжить развитие ядерной программы, то в условиях новых санкций и обострения международной обстановки в 2026 году отсутствие чёткой экономической стратегии, её неэффективность поставили Иран на грань политического коллапса.

Действительно, бюджет Ирана был обременён расходами на поддержку различных прокси сил, боевых организаций типа Хезболла и ХАМАС, а санкции ООН и США, введённые в октябре 2025 года, снизили к середине января 2026 г. экспорт нефти ниже 500 000 баррелей в день [Frelich, 2026]. Экономический кризис усугубился последствиями Двенадцатидневной войны против Израиля в июне 2025 года, что привело к значительному ущербу инфраструктуры, ослаблению прокси-союзников и более глубокой экономической изоляции. 12 января Соединённые Штаты ввели новые санкции и рассматривали возможность введения тарифов на страны, торгующие с Ираном. В этой связи президент Ирана Масуд Пезешкиан признал, подразумевая экономические трудности страны: «Я ничего не могу сделать» [Pietromarchi, 2026].

Очевидно, что народ Ирана заинтересован не только в совершенствовании всей системы социально-экономического управления, но и в существенных переменах во внешней политике страны, что могло бы привести к снятию санкций и, соответственно, улучшению их уровня жизни. Тем более, что торговля с региональными странами в условиях санкций оказалась не способной удовлетворить потребности Ирана. Отметим лишь наиболее крупных партнеров, чей товарооборот превышает миллиард долларов: Китай с товарооборотом более $13 млрд, Турция – около $5,7 млрд, экспорт Ирана в Пакистан до $1,2 млрд, экспорт Ирана в Индию – чуть более $1,05 млрд. [Уткина, 2026]. Большинство стран даже из этого списка подвергалось различному давлению политики супердержавы и были вынуждены действовать с оглядкой на санкции.

Однако, к весне 2026 г., несмотря на санкции и продолжение военных действий, Иран почти удвоил свои ежедневные доходы от продажи нефти. В то время, как после закрытия Ормузского пролива Корпусом Стражей Иранской Революции (КСИР) многие страны региона теряют доходы из-за сбоев в логистике, Тегеран успешно адаптировал свою инфраструктуру, перенеся финансовые расчеты в Азию и привлекая к схемам китайские нефтеперерабатывающие предприятия. С начала марта Иран поставил более 16 млн. баррелей сырья, общий объем экспорта через пролив достиг около 24 млн. баррелей, доходы Ирана превышают 140 млн. долларов в день. Львиная доля этих средств направляется на финансирование КСИР [Иран наращивает, 2026; Голобородько, 2026].

Таким образом, вопреки всем тяготам войны, весной сформировалась позитивная для иранского режима экономическая тенденция в области нефтепоставок, что представила возможность для укрепления военно-политической силы и связанных с ними радикальных кругов Ирана.

Политическая ситуация

Дополнительно к сказанному выше негативно сказалась и концентрация иранской власти на военно-политических вопросах, особенно после 12-дневной войны и широко распространённая в государственном секторе коррупция: Transparency International поставила Иран в 2025 году на 153-е место из 182 стран в своём Индексе восприятия коррупции [Iran – Corruption, 2026].

Ситуация осложняется продолжением нескончаемого конфликта исламского режима с Соединёнными Штатами и Израилем, что включает прямое и косвенное вовлечение их во внутренние дела Ирана. Не случайно антиправительственные протесты в Иране охватили более 170 городов во всех 31 провинциях страны [Ли, 2026]. Доминирующими лозунгами демонстрантов выступили лозунги типа «Смерть Аятолле Хаменеи!» и «Ни Пехлеви, ни Хаменеи! Свобода и демократия!». Народ требовал смены режима, установление более либерального, светского, демократического общества. В ответ иранское правительство обвиняло протестующих в сотрудничестве с внешними силами и реализации на деле их внешнего заговора. Число погибших в ходе протестов составляло по западным оценкам 30 тысяч человек [Власти Ирана заявили, 2026], по официальным – 3117, из которых 2427 были гражданскими лицами и представителями сил безопасности.

В целом движение, признает большинство экспертов, носило неорганизованный характер, без какой-либо четкой программы действий. В этом очевидно сказываются различия интересов населения Ирана, осложняющие их объединение в единое целое и выдвижение лидера, способного удовлетворить все запросы населения.

В этно-национальном плане 92 миллионный Иран не един. Азербайджанцы, согласно многим международным отчетам, составляют 35%, курды 10%, луры 6%, белуджи, арабы и туркмены – по 2% каждая этническая группа [Рутуллу, 2026]. При этом более 61% персов и азери занимают привилегированное положение в нынешней политической системе страны, президент Ирана М.Пезешкьян относит себя к азербайджанским тюркам, а отец Аятоллы Хаменеи был этническим азербайджанцем. В таких условиях сильная оппозиция просто исключена.

Оппозиционным потенциалом могли бы, конечно, обладать представители таких нацменьшинств, как курды и белуджи, часть молодого поколения и женщин, стремящиеся к большей личной и политической свободе, что могло быть использовано внешними силами в своих целях. Десятилетия экономических и политических лишений, репрессии и коррупция при исламском режиме привели часть населения к отчуждению от исламской религии. В этой связи часть общества призывает сегодня вернуться к своим историко-культурным истокам – зороастризму. Однако, как показало время, большинство населения не поддержало подобные идеи. Ислам достаточно прочно укоренен в сознании и мировосприятии иранцев, страна до сих пор является одним из неформальных лидеров Организации исламского сотрудничества (ОИС), оказывая серьезное влияние на шиитскую часть исламского мира. Большинство иранцев, как следует из частных бесед автора в 2019 году, мечтают лишь о турецком варианте светской мусульманской страны, как наиболее приемлемом для Ирана.

В данном контексте предпринятый правительством диалог с массами и проправительственные демонстрации привели к 16 января 2026 года к снижению активности протестов. Гордость иранцев своей историей и культурой, в целом своей уникальной идентичностью, отодвигает на второй план внутренние разногласия и сплачивает народ в условиях роста внешних угроз.

Тем не менее США не могут полностью отказаться от идеи свержения режима. Во-первых, новое, более послушное правительство не чинило бы препятствий на пути к нефтегазовым ресурсам региона – известная цель Вашингтона со времен первых американских миссий в регион в 20-30 е гг. XX века. Во-вторых, это позволило бы сформировать ближневосточную модель развития под эгидой США и Израиля. И в-третьих, что приобретает особое значение на нынешнем этапе, устранить доминирование своего главного геополитического конкурента – Китая, стратегического партнера и главного покупателя нефти Ирана: летом 2025 года Пекин получил свыше 92% сырого нефтяного экспорта Ирана [Ghasseminejad, Taleblu, 2025].

Соответственно, глобальная держава выступила в поддержку протестующих и нарастила военное присутствие в регионе. Оправданием президенту Д.Трампу последующих вслед за этим 28 февраля 2026 года военных действий США и Израиля против Ирана явился «безуспешный» раунд переговоров с Ираном. Лидеры США и Израиля заявили, что операция направлена на устранение угрозы со стороны иранского режима и создание условий для перемен в стране [Час вашей свободы, 2026]. В ходе атак погибли высший руководитель Аятолла Али Хаменеи и ряд высокопоставленных лиц Ирана. В ответ Иран запустил серию ракетно-дроновых ударов по Израилю и по американским базам, находящимся на территории арабских стран региона. События развиваются в нарушение международного права и принципов международной жизни [The Guardian View, 2026], на фоне растущей оппозиции войне против Ирана – 52% американцев, согласно экспресс-опросу, проведенному Washington Post, и 59%, согласно опросу CNN, не одобряют решение о начале войны [Bailey, 2026].

Очевидно, что большинство государств мира имеют свои геополитические и экономические интересы, связанные с Ираном, и не заинтересованы в нагнетании конфронтации и региональной нестабильности. Так, помимо партнерства с Китаем, Иран 17 января 2025 года подписал Договор о всеобъемлющем стратегическом партнёрстве с Россией [Что происходит в Иране, 2026].

Однако у соседних государств Персидского залива, прежде заинтересованных в конструктивном партнерстве с Ираном, растут опасения как по поводу сотрудничества с США, так и по поводу продолжающихся атак Ирана на военно-политические объекты США, расположенные на их территориях. Причина в том, что наряду с военными объектами США, иранские удары наносились по транспортной и топливно-энергетической инфраструктуре, отдельным жилым районам. Одновременно перекрытие КСИР Ормузского пролива привело, по словам экспертов, к ежедневным потерям от $700 млн до 1,2 млрд в экспорте нефти [Худший кошмар, 2026].

Как следствие, 11 марта Совет Безопасности ООН принял резолюцию, одобренную 13 из 15 голосов членов Совбеза, с требованием немедленно прекратить атаки Ирана на государства в Персидском заливе, представляющие «серьезную угрозу глобальному миру и безопасности». Резолюцию внесли страны Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива — Объединенные Арабские Эмираты, Саудовская Аравия, Кувейт, Оман, Катар и Бахрейн — вместе с Иорданией [Хайдаралиев, 2026]. В качестве условий для завершения конфликта Иран требует от США компенсаций за нанесенный ущерб и вывода американских сил из зоны Персидского залива [В Иране назвали, 2026].

Таким образом, внутренняя ситуация в Иране в рассматриваемый период тесно взаимоувязана с ближневосточной политикой США и Израиля, что спровоцировало начало ирано-американо-израильской войны с частичным охватом территории стран Персидского Залива и вовлеченностью здесь интересов других региональных акторов.

Влияние на регион Центральной Азии

События, связанные с Ираном, несомненно, оказывают свое влияние на регион Центральной Азии в силу территориальной, исторической и религиозно-культурной близости, переплетения общих экономических и политических интересов, проблем региональной безопасности. Однако, несмотря на это центральноазиатские (ЦА) страны изолированы от территории военных действий и сохраняют нейтралитет в соответствии с их внешнеполитическими концепциями о неприсоединении к каким-либо военным союзам и блокам (напр., Узбекистан), запрещающим размещение зарубежных военных баз на территории региона. Препятствуют этому также низкий уровень экономических и других контактов вследствие продолжения международных санкций и незавершенности транспортных проектов, нестабильность в Афганистане и, безусловно, трудности самих развивающихся государств региона.

Однако ЦА страны и Иран принадлежат к общей исламской умме, исповедуют общеисламские ценности и имеют общие подходы по ближневосточной политике США и Израиля. При этом такие идеологические различия, как секуляризм/фундаментализм и шиа/сунни, не играют особо серьезной роли в отношениях ЦА стран с Ираном.

Тем не менее, общие ирано-центральноазиатские интересы подвергаются сегодня серьёзным вызовам.

Геополитическая нестабильность. Большинство вызовов связано с геополитической неопределённостью, что связано как с ослаблением международного статуса супердержавы, имидж которой существенно пострадал от поддержки ближневосточной политики Израиля и роста напряжённости в отношениях с ЕС, так и с хрупкостью существующих союзов и альянсов государств. Иран и страны ЦА оказываются по разную сторону геополитической «баррикады»: в то время, когда Тегеран вступил в войну с Соединёнными Штатами и Израилем, Казахстан и Узбекистан вошли в январе с.г. в Совет Мира, созданный президентом Д.Трампом, якобы по урегулированию ближневосточных проблем. На деле данная инициатива была выдвинута в преддверии атак на Иран с целью заручиться финансовой и иной поддержкой зависимых от Вашингтона мусульманских государств, составляющих 10 из 19 членов Совета, и реализации идеи о Большом Ближнем Востоке, подконтрольном Израилю и США. Данное обстоятельство вызывает определенное напряжение в отношениях Ирана и ЦА государств.

Потенциал ядерной войны. Широкомасштабный военный конфликт и геополитическая напряжённость создают все условия для ядерной катастрофы. Тем более, что в Иране и во многих других странах региона, подвергшихся военным атакам, есть ядерные объекты [Кризис вокруг Ирана, 2026] или используются ядерные технологии.

Терроризм***.*** Усиленная геополитическая конкуренция и соперничество держав будет также подпитывать благоприятную среду для развития терроризма [Gunaratna, 2026]. В частности, атаки «Техрик-и-Талибан Пакистан» (ТТП) уже привели к войне между Афганистаном и Пакистаном.

Рост миграции. Война против Ирана вызывает неконтролируемый рост миграции и может достигнуть около 30 млн чел., что станет крупнейшим миграционным кризисом в мире со времен Второй мировой войны [Шустов, 2026]. В Центральной Азии наряду с сохраняющимся потоком миграции из Афганистана [Azizi, 2025] есть риск проникновения мигрантов из соседнего с Ираном Туркменистана. В результате в соседних с Ираном регионах может возникнуть острейший гуманитарный кризис с угрозами их экономическому благополучию и общественно-политической стабильности.

Торговля наркотиками. Накопленные запасы конфискованного ранее Тегераном героина могут попасть на мировой рынок, а через порты Бендер-Аббас или Бушер – в любую точку мира [Осколкова, 2026]. Тегеран вряд ли будет способен, как прежде, оказать помощь ЦА странам в борьбе с этой угрозой.

Проблемы с транспортными проектами. Агрессия против Ирана создает риски для всей евразийской транспортной системы. В частности, приостановлены на неопределенный срок индо-иранский проект Чабахор, транспортный коридор Север-Юг, строительство Трансафганской железной дороги, коридоры Узбекистан-Афганистан-Пакистан и Узбекистан-Туркменистан-Иран-Оман. В итоге, экономические маршруты из Центральной Азии могут полагаться лишь на спонсируемые Китаем коридоры из Пакистана и маршруты через Россию.

Рост влияния Китая и России – Конфликт усиливает позиции в регионе Китая и России, как реальных экономических партнеров, чья позиция по ближневосточному кризису близка с позицией ЦА республик.

Особую роль в этой связи выполняет Китай, чьи интересы и наличие соответственных ресурсов для выстраивания южных маршрутов очень важны для центральноазиатов в нынешних условиях. Пекин строит железнодорожный терминал в Серахсе на границе между Туркменистаном и Ираном, что, по ожиданиям, ускорит контейнерные перевозки по маршрутам Китай – Центральная Азия – Иран – Турция – ЕС и через Персидский залив [Григорьев, 2026]. Торговля в 2025 году Узбекистана и Китая уже достигла 17,8 млрд. долларов [Налбантов, 2026]. Россия сохранила достаточно сильные позиции в Казахстане, где 80% казахского экспорта идет через российский Каспийский трубопроводный консорциум [Давлатов, 2026] и остается вторым после Китая торговым партнером Узбекистана.

Рост ЦА регионализма. Текущие риски и вызовы региону способствуют тенденции углубления процессов центральноазиатского регионализма, формированию субъектности ЦА региона в международной политике [Таджиев, 2026].

Таким образом, война США и Израиля с Ираном вызывает в Центральной Азии ряд серьёзных экономических и политических проблем. В целом весь рассмотренный региональный процесс и его последствия можно представить в следующей упрощенной форме (см.Рис.2).

Заключение

Рассмотренная в Иране ситуация объясняется, во-первых, объективно неизбежными проблемами развивающейся страны, существенно ограниченной в своих возможностях международными санкциями. Во-вторых, вмешательством и давлением извне США и Израиля, заинтересованных, пользуясь внутренним кризисом власти в Иране и нестабильной международной ситуацией, осуществить здесь смену власти в интересах построения в будущем Большого Ближнего Востока под эгидой Израиля и США. Такой итог означал бы победу США в геополитическом сражении с Китаем и Россией, закрепление глобального лидерства США в новом формате. Следовательно влияние внешних факторов на ситуацию в Иране явно превышает воздействие внутренних факторов развития страны и во многом определяют итоги данного процесса.

Вместе с тем как американо-израильские военные операции, так и действия явно малочисленной оппозиции исламскому режиму проявили свою определенную неподготовленность и неорганизованность, что обрекает их на неудачи. В результате, как и в прошлом, пошатнувшееся было влияние радикальных кругов в Тегеране только усилилось в результате вмешательства США, что затрудняет начало переговорного процесса и свидетельствует о живучести в Иране религиозных устоев.

В этой связи и с учетом разрастания масштабов региональной войны можно ожидать в пессимистическом сценарии глобальный хаос и начало третьей мировой войны с непредсказуемыми итогами для всего мира.

В оптимистическом сценарии, все еще возможном с учетом прагматизма и рационализма большинства держав, есть потенциал для организации переговорного процесса с достижением консенсуса между Ираном, США и Израилем, приемлемого баланса интересов вовлеченных сторон. В этом случае исламский режим может сохраниться. Однако ясно, что необходимость после завершения войны сохранить и далее упрочить исламский режим в условиях сохраняющегося многолетнего недовольства масс методами правления страны неизбежно потребует ускорения процесса преобразований, движения правящего режима в сторону большей открытости и светскости. В свое время покойный Хаменеи был вынужден учесть настроения масс и допустить к власти ряд реформаторов типа М. Пезешкиана, что свидетельствует о том, что в стране еще есть прагматично мыслящие лидеры, включая и в рядах КСИР – большинство иранской элиты имеет за плечами западное образование, к тому же опыт прошлого англо-американского присутствия в Иране повлиял на распространение в стране элементов западной культуры. Предположительно поэтому процесс в сторону светскости будет развиваться параллельно с ростом усиления роли КСИР и милитаризации экономики, как инструмент «мягкой силы» внутри страны и способ окончательно стабилизировать страну дозированными либеральными мерами.

В случае недостижения компромисса воюющих сторон, но при условии исключения ядерной катастрофы, вполне вероятна затяжная региональная война.

Даже при оптимистическом сценарии ЦА страны сталкиваются со множеством экономических и политических проблем с негативным потенциалом воздействия на развитие региона Центральной Азии, что вызывает ответный рост регионализма и субъектности ЦА региона. Надежное партнерство ожидается лишь со стороны Китая и России. При этом активность в регионе Китая логически предусматривает вовлечение ЕС, как конечный пункт планируемых коридоров.

В теоретическом плане можно добавить следующие выводы:

подтверждается необходимость расширения и углубления методологического инструментария, учета комплекса внутренних и внешних факторов при проведении исследований регионов стратегического значения;

специфика ближневосточных конфликтов в немалой степени определяется наряду с социально-экономическими и политическими причинами и факторами национальной, историко-культурной и религиозной идентичности, значимостью национальных интересов страны;

в условиях ужесточения геополитической конкуренции наблюдается, о чем свидетельствуют события в Иране, активное вовлечение внешних сил в организацию и поддержку анти-правительственных протестов;

глобальный порядок трансформируется, но будущее трудно прогнозировать в силу отсутствия единого центра силы, признаваемого всеми государствами системы международных отношений и слабости существующих союзов.

Наиболее востребованным в этих условиях остается коллективный международный подход к решению регионально-глобальной ситуации. С этой целью было бы плодотворно наладить сотрудничество в области безопасности в рамках Шанхайской организации сотрудничества, между исламскими государствами и странами ЦА, и начать переговорный процесс между США, Россией и Китаем о путях приемлемого для всех выхода из сложившейся ситуации.

Сокращения/Аbbreviations

ОИС – Организация исламского сотрудничества [OIS – Organization of Islamic Cooperation].

КСИР – Корпус стражей исламской революции [Islamic Revolutionary Guard Corps]

СНГ – Содружество независимых государств [SNG – Commonwealth of Independent States].

ТТП – Техрик-и-Талибан Пакистан [TTP – Tehrik-i-Taliban Pakistan].

ЦА – Центральная Азия [СА– Central Asia].