Ирония часто употребляется в санскритской литературе кавья, однако санскритская поэтическая традиция использует различные термины для обозначения этого художественного приема. В пьесе «Киратарджуния» (Kirātārjunīya, «О кирате и Арджуне») Ватсараджи (XII в.) ирония – основной художественный прием. Данное исследование будет посвящено тому, как ирония нашла свое воплощение в этом средневековом памятнике. Сперва, чтобы убедиться в том, насколько «европейский» термин «ирония» применим при анализе кавьи, обратимся к истории происхождения этого понятия и опишем его ближайшие аналоги в индийской поэтической традиции.

Ирония в античной традиции

В словаре древнегреческого языка А.Д. Вейсмана «ирония» (др.-греч. εἰρωνεία) определено как «притворство… в речи, когда кто-либо одно говорит, а другое думает, или когда кто-либо прикидывается не знающим того, что хорошо знает» [Греческо-русский словарь, 1899, с. 379]. Такую иронию (синонимичную «притворству») мы впервые встречаем в работах древнегреческого философа Платона (428–348 гг. до н.э.). Он упоминает в трудах об особом «риторическом» приеме своего учителя Сократа, когда тот прибегал к притворному самоуничижению, чтобы опровергнуть утверждения противника1.

Более детально иронию как риторический прием обсуждает Аристотель, хотя емкого определения в его работах не обнаруживается. Для Аристотеля ирония – это некая форма проявления презрения к собеседнику: «[Сердимся мы] и на тех… кто иронизирует, когда мы говорим серьезно, так как ирония заключает в себе нечто презрительное»2 (Rhet. 1379b). Аристотель негативно относится как к притворщикам, так и к иронии. Он утверждает, что иронии в речи следует избегать: «Ненависть и дружба… должны быть явными (ведь и таиться, и правде уделять меньше внимания, чем молве, свойственно робкому); …и говорит, и действует он явно (он свободен в речах, потому что презирает трусов, и он правдив [всегда], за исключением притворства перед толпой (δι’ εἰρωνείαν)»3 (Aristot. Nic. Eth. 1124b).

Понятие иронии, подобное тому, какое мы встречаем в современных словарях, сформировалось в работах Цицерона (106–43 гг. до н.э.) и Квинтилиана (35–96 гг. н.э.). В трактате «Об ораторе» Цицерона приводится такое определение «иронии» (лат. urbana dissimulatio, букв. «утонченное притворство»): «Есть… утонченное притворство, когда говорится иное, чем думаешь; …когда с полной серьезностью дурачишь всей своей речью, думая одно, а произнося иное»4 (Cic. De Orat. 2.269).

Римский ритор Квинтилиан расширяет определение Цицерона. Квинтилиан разделяет иронию-троп и иронию-риторическую фигуру. Иронию как троп римский ритор описывает так: «…Иронией (лат. ironia) обозначаем противное тому, что говорим; ...называется также насмешкою, которую разуметь можно по произношению голоса, по лицу или по свойству вещи, о коей говорится. Ибо, когда слова им не приличествуют, то и значит, что намерение говорящего есть показать сему противное»5 (Quint. Inst. 8.6.54). Квинтилиан добавляет, что «иронией можно унизить под видом похвалы, или похвалить под видимостью порицания»6 (Quint. Inst. 8.6.55).

В другом месте, рассуждая о разновидностях иронии уже как риторической фигуры, Квинтилиан говорит: «Ирония (др.-греч. εἰρωνεία7) есть то, когда делаем вид, будто бы приказываем или повелеваем, а в самом деле не желаем того. …И когда уступаем сопернику такое преимущество, которого найти в нем не желаем. …Или напротив, когда берем на свой счет такую ошибку, коей не сделали, и от коей стыд падает на противника8» (Quint. Inst. 9.2.48–49). Данное определение иронии-риторической фигуры отличается9 от предыдущего тем, что описывает частные случаи использования иронии, а также акцентирует внимание на достоинствах и недостатках того, к кому обращено ироническое высказывание.

Современное определение иронии мало чем отличается от того, о чем писал Квинтилиан. Согласно «Оксфордскому словарю английского языка» ирония – это фигура речи, в которой предполагаемое значение противоположно тому, что выражается словами. Она обычно принимает форму сарказма или насмешки, в которых похвала используется с целью осуждения и презрения» [The Concise Oxford Dictionary, 1912, p. 433].

Вьяджастути

Аланкара вьяджастути, как ее описал автор поэтического трактата «Кавьяпракаша» (Kāvyaprakāśa, «Свет поэзии») Маммата (XI в.), очень напоминает иронию Квинтилиана. О вьяджастути Маммата говорил: «Когда то, что на первый взгляд кажется похвалой или порицанием, оказывается противоположным, это [называется] вьяджастути»10. Т. е. вьяджастути – это риторическая фигура, когда под похвалой скрыто порицание и наоборот.

Такой вид определение вьяджастути приобрело не сразу. Наиболее раннее упоминание аланкары вьяджастути обнаруживается в трактате Бхамахи «Кавьяланкара» (Kāvyālaṃkārasūtra, «Сутра о поэтических украшениях», VII в.). Бхамаха утверждает: «Вьяджастути – это такое порицание, при котором поэт сравнивает объект описания с неким персонажем с чрезвычайно высокими достоинствами»11. Чтобы проиллюстрировать свое неясное утверждение, Бхамаха приводит такой пример аланкары: «Рама пронзил стрелой семь деревьев сала. Лучший из потомков Бхригу разбил гору Краунча. А ты разве сделал хоть сотую долю того, что сделали они?»12.

В строфе утверждается, что некий мужчина – вероятно, царь – по сравнению с Рамой и Парашурамой (лучшим из потомков Бхригу) ничтожен. С одной стороны, автор строфы упрекает героя, к которому обращаются. С другой – в этом упреке может скрываться ирония, ведь Рама и Парашурама столь велики, что тот, кто способен хотя бы на сотую долю их подвигов, уже может считаться выдающимся. Говорящий, вероятно, пытаясь дружески поддержать собеседника, сравнивает его с героями древности. Во вьяджастути Бхамахи можно увидеть похвалу, скрытую за упреком13.

В трактате «Кавьядарша» (Kāvyādarśa, «Зеркало поэзии») авторства Дандина (VIII в.) вьяджастути выражает похвалу, скрытую за упреком: «Если похвала выглядит как порицание (санскр. nindā) – то это считается вьяджастути. В таком случае недостатки оказываются достоинствами»14 [Kāvyādarśa of Dandin, 1924, p. 31]. Свое описание вьяджастути Дандин иллюстрирует такой строфой: «Тебе нечем гордиться: Рама покорил эту землю, когда был всего лишь аскетом, а ты завоевал ее, будучи царем»15, перевод П.А. Гринцера [Гринцер, 1987, с. 116].

Если у Бхамахи тот, к кому обращаются, не идет ни в какое сравнение с Рамой и Парашурамой, то у Дандина царь имеет, хоть и малое, но все же сходство с самим Рамой, и указание на это сходство считается для царя невероятной похвалой. В примере вьяджастути у Дандина16] структура похвалы, спрятанной за упреком, выражена более явно по сравнению с примером Бхамахи.

В более поздних поэтических трактатах вьяджастути (букв. «ложная похвала») стала подразумевать не только похвалу в виде упрека, но и упрек в виде похвалы. Рудрата (IX в.) – первый из авторов поэтик, который говорит о такой двойственной природе вьяджастути [Bronner, 2009, p. 192–194]. В трактате «Кавьяаланкара» (названном в честь одноименного трактата Бхамахи) Рудрата называет фигуру просто вьяджа (vyāja, букв. «обман») и определяет ее так: «Когда под порицанием понимается похвала или под похвалой – порицание, это следует называть вьяджа»17. Рудрата иллюстрирует этот тип вьяджасути, где под похвалой скрыто порицание, такой строфой: «Ты ходила ради меня, и тело твое подверглось нападению змеи. Всей жизнью своей я не смогу тебя вознаградить за это, подруга!»18 Речь здесь идет о девушке, которая отправила посланницу к своему любовнику, а та возвратилась со следами страстных поцелуев и укусов, которые тщетно пыталась выдать за укусы напавшей на нее змеи (bhogavat)19. Поняв, что подруга предала ее, девушка, однако, будто бы восхищается ее самопожертвованием, хотя, очевидно, такая похвала заключает в себе уже даже не упрек, а обвинение20. Утверждение, что девушка, обращающаяся к вестнице, всей своей жизнью не сможет расплатиться за «подвиг» подруги – намеренная ложь (vyāja), подразумевающая иронию.

После Рудраты аланкаре возвращается ее изначальное название – вьяджастути, но авторы продолжают признавать за ней и позитивный, и негативный смысл (похвала, скрытая за упреком, и упрек, скрытый за похвалой). Так, уже упомянутый выше Маммата (XI в.), снова называет аланкару вьяджастути [Kāvyādarśa of Dandin, 1924, p. 412]. Он иллюстрирует вьяджастути, при которой под похвалой скрыто порицание, таким примером: «О океан! Ты ловко разделался с бодхисаттвами, что тут сказать… Ты одинок в своей приверженности к помощи другим: отказывая просьбам путников, умирающих от жажды, пустыня навлекла на себя такой позор, что ты из доброты предложил ей разделить вину»21.

Океан губит людей, путешествующих морем, и произносящий эту строфу корит его за убийства. Далее океан с иронией называется милосердным, потому что он сжалился над пустыней, которая тоже убивает путников, только другим способом, и согласился взять на себя часть ее вины. Поэтому-то океан и «разделался» с бодхисаттвами – из-за своего милосердия. За такой «похвалой», очевидно, скрывается жестокий упрек. К тому же, как нам кажется, в строфе содержится издевка над буддийской традицией. Контраст между видимой похвалой и подразумеваемым упреком усиливается тем, что жертвой океана оказываются не обычные люди, а бодхисаттвы (или один Бодхисаттва в своих многочисленных рождениях). Существует распространенный мотив буддийских джатак, в котором бодхисаттва, оказавшись на тонущем в океане корабле, жертвует собой ради жизней других22. Бодхисаттва милосерден и пытается спасти своих товарищей ценой своей жизни. В строфе океан фактически сравнивается с этим бодхисаттвой и в шутку называется сострадательным – он действительно сострадает, но не умирающим людям, а пустыне-убийце, взявшей на себе вину за смерть путников.

Так, аланкара вьяджастути в ходе своей эволюции приблизилась к западному понятию иронии, как ее трактовали Цицерон и Квинтилиан.

По мнению П.А. Гринцера, аланкара вьяджастути напоминает частный случай иронии [Гринцер, 1987, c. 116]. Т.е. вьяджастути обладает некоторыми чертами иронии, но не охватывает эту риторическую фигуру полностью. Важное различие античной иронии и аланкары вьяджастути, по мнению П.А. Гринцера, заключалось в том, что в первом случае скрытый смысл высказывания распознавался с помощью интонации, мимики, жестов или общего контекста, в то время как вьяджастути не нуждалась в дополнительных пояснениях [Гринцер, 1987, с. 116]. Однако по нашему мнению, высказывание, содержащее вьяджастути, все же могло сопровождаться иронической интонацией. Поэтическим высказываниям в санскритской драме, содержащим вьяджастути, часто предшествует ремарка, намекающая на ироническое высказывание. Более того, порой ироническую интонацию можно предположить, лишь основываясь на контексте и сообщении об иронической интонации в ремарках.

Дхвани

В санскритской поэтической традиции очень продуктивной для описания иронии оказывается теория дхвани (санскр. dhvani, букв. «звук, эхо, тон») или скрытого смысла в поэзии, поскольку ирония подразумевает, что истинный смысл высказывания скрывается за его явным значением.

Создателем теории дхвани считается Анандавардхана23, который подробно изложил ее в трактате «Дхваньялока» (Dhvanyāloka, «Свет дхвани», IX в.). Дхвани – это поэзия или поэтические высказывания, в которых главный источник поэтической красоты – скрытый смысл. При этом он важнее явного смысла, который является только инструментом (upāya) для того, чтобы донести главный, скрытый смысл, см. [Анандавардхана. Дхваньялока, 1974, с. 32–34; Patwardhan, 1986, p. 48]. Поэзия дхвани считалась Анандавардханой высшей формой поэзии.

Маммата в XII в. создает классификацию видов поэзии, в которой перерабатывает идеи Анандавардханы. Высший вид поэзии по Маммате называется уттама (uttama, букв. «высший») и соответствует дхвани Анандавардханы, поскольку в поэзии уттама скрытый смысл также должен превалировать над явным. Кроме того, согласно Маммате, в «высшей поэзии» скрытый смысл – это единственное украшение строфы [Kāvyaprakāśa of Mammata, 1967, p. 149; Bronner, 2008, p. 77]. Он иллюстрирует поэзию уттама такой строфой: «С твоей груди полностью стерта сандаловая мазь, с губ смыта красная краска, на глазах нет и следа черной туши, а нежное тело покрыто мурашками. О посредница, не желающая даже знать о страданиях подруги, ты говоришь неправду: ты ходила не к этому негоднику, а купаться в пруд»24.

Эта фраза по своему содержанию напоминает строфу из трактата Рудраты, приведенную выше: девушка упрекает вестницу, которую она послала к своему возлюбленному, в том, что та возвратилась со следами любовных утех. Все перечисленные здесь элементы женской внешности в санскритской любовной лирике всегда свидетельствуют о случившемся любовном соитии. В строфе Рудраты содержится «ложная похвала», вьяджастути – изменницу «хвалят» за ее поступок. В примере Мамматы о похвале речи не идет, хотя в строфе тоже содержится ирония. За упреком в том, что девушка якобы ходила купаться в пруд, вместо того, чтобы исполнять поручение, скрывается еще больший укор, о существовании которого должен догадаться читатель. Т. е. фраза о купании в пруду имеет скрытый смысл, и все высказывание создается с целью насмешки, а значит – содержит иронию, однако строфа на этот раз иллюстрирует не вьяджастути, а дхвани.

Поэзию, где явный смысл был важнее скрытого, Анандавардхана называл «поэзией с подчиненным проявляемым» (санскр. guṇibhutavyaṅgya kāvya) и относил к этому виду всю поэзию, содержащую аланкары, где противопоставляется прямо выраженный и скрытый смысл. В их число входит вьяджастути25 [Patwardhan, 1986, p. 49]. Как считал Анадавардхана, «поэзия с подчиненным проявляемым» – следующий по изяществу тип поэзии после поэзии дхвани. В «поэзии с подчиненным проявляемым» скрытый смысл может подсказываться интонацией, в том числе и иронической26. Поэзия дхвани не требует подсказок. Анандавардхана считал, что высокообразованный читатель должен сам догадаться до истинного смысла [Гринцер, 1987, с. 243]. Иллюстрируя этот случай, Анандавардхана приводит такую строфу поэта Халы (I в. н.э.): «Да, я распутница, уходи, верная жена, твое имя не запятнано, что еще [сказать], как жена [одного человека], я не влюблена в цирюльника»27.

Здесь, по-видимому, с помощью иронической интонации подчеркивается, что «жена одного человека» – и есть собеседница говорящей. Утверждение, что собеседница говорящей – добродетельна, может считаться похвалой, которая таковой не является, потому что, говоря это, рассерженная девушка, наоборот, упрекает ее за распутное поведение. Прием, использующийся в этой строфе, соответствует приведенным выше определениям вьяджастути, однако строфа здесь служит для иллюстрации понятия «поэзии с подчиненным проявляемым». Скрытый смысл здесь содержится во фразе «жена одного человека». Без иронической интонации читатель бы не смог догадаться, что речь идет именно о девушке, с которой говорящая ведет разговор.

Так, Анандавардхана и Маммата описывали такой высший вид поэзии, где украшением является только скрытый смысл. Анандавардхана называл такую поэзию дхвани, в то время как Маммата обозначал ее просто как «высшая поэзия». Анандвардхана выделял «поэзию с подчиненным проявляемым», где явный смысл играет более важную роль, чем угадываемый. И дхвани, и «поэзия с подчиненным проявляемым» вполне могут быть использованы для создания иронических высказываний.

Ирония в «Киратарджунии»

Посмотрим теперь, как иронию употребляет Ватсараджа в пьесе «Киратарджуния» (XII–XIII вв.).

Сам автор в тексте пьесы причисляет ее к жанру вьяйога (vyāyoga)28. Вьяйога – одноактная пьеса, повествующая о великом герое небожественного происхождения, включающая в себя описание его подвига, битвы, легендарной схватки. В «Киратарджунии» Ватсараджа перерабатывает известный сюжет из «Махабхараты», повествующий об Арджуне, который отправился в Гималаи, чтобы обрести божественное оружие с помощью суровой аскезы, и Шиве, воплотившемся в предводителе племени киратов29 с целью оценить мужество Арджуны (Mahābhārata III.13–42).

Название жанра вьяйога происходит от глагола «разделять, разобщать» (vyāyuj), т.е. буквально вьяйога – это «разобщение, несогласие, спор». Ватсараджа в полной мере раскрывает этот смысл термина, когда разыгрывает словесную перепалку с взаимными оскорблениями между Арджуной и киратами. Позднее к спору подключается сам Шива-кирата, который спустя какое-то время обращается в Дурьодхану, заклятого врага Арджуны. Так как герои находятся в состоянии спора и ссоры, они используют в речи по отношению друг к другу многочисленные насмешки и издевки, в том числе основанные на иронии.

В античной традиции большое внимание уделялось интонации, которая подсказывала наличие скрытого иронического смысла. В санскритской драме на интонацию указывают ремарки. Ранее мы говорили, что фразе, содержащей вьяджастути, часто предшествуют ремарки, которые подчеркивают в высказывании ироническую похвалу или упрек. Интонация, как мы уже говорили, была важна и для «поэзии с подчиненным проявляемым», где она часто играла решающую роль, помогая создать ироническое высказывание.

Многочисленные случаи иронии в Киратарджунии нередко сопровождаются определенным набором ремарок. Чаще всего используются такие ремарки: sākṣepam «язвительно», sāvajñam «с пренебрежением», sāvajñahāsam «с пренебрежительной улыбкой», solluṇṭham «с иронией» (согласно словарям30). В большинстве случаев ирония в «Киратарджунии», хотя ей и могут предшествовать соответствующие ремарки, может быть распознана по контексту.

Далее мы попытаемся рассмотреть примеры из «Киратарджунии» в следующем порядке: сначала примеры, содержащие тип вьяджастути, при котором за упреком скрывается похвала; далее примеры вьяджастути, при котором за похвалой скрыт упрек. После этого мы приведем примеры иронии, которые авторы поэтик могли бы отнести к дхвани или «поэзии с подчиненным проявляемым».

Единственный пример первого типа вьяджастути относится к ситуации, когда Арджуна, хвалясь перед Шивой, принявшем облик кираты, говорит: «Мы, рожденные в птичьем роду31, совсем не используем стрелы, да и какое дело [до этого] таким как ты, совершенно не разбирающимся в битве? Или что, желание увидеть мое умение в стрельбе из лука привело тебя сюда? В таком случае [лучше] посмотри, как искусно я раскалываю камни [стрелами], – так твоя жизнь будет в безопасности»32.

Напомним, что Дандин в трактате «Кавьядарша» иллюстрировал этот вид вьяджастути строфой, в которой некий царь упрекался в том, что он не так же хорош, как Рама. С первого взгляда высказывание, заключенное в строфе из «Киратарджунии», выглядит как упрек, но на самом деле в нем скрыта похвала, ведь едва ли кто-то может быть удостоен сравнением с самим Рамой. Если в примере Дандина говорящий «порицает» другого человека, то Арджуна в примере выше иронизирует сам над собой – это единственный пример самоиронии в «Киратарджунии». Здесь Арджуна создает видимость принижения своих умений в стрельбе из лука, хотя на самом деле, наоборот, их превозносит Арджуна как будто и не держал от роду стрелы, но все равно настолько умел в обращении с луком, что не только превосходит в этом предводителя киратов, но еще и якобы старается его обезопасить от самого себя. Т.е. в строфе содержится похвала, скрытая за мнимым упреком (обращенным говорящим к самому себе). Строфе предшествует ремарка, которая маркирует ироническую интонацию: «с насмешкой и гордостью» (sākṣepaṃ sagarvam). В данном случае ремарка играет важную роль – без нее ироническое значение строфы было бы неочевидным.

Вьяджастути второго вида, где под похвалой подразумевается упрек, встречается в «Киратарджунии» намного чаще. Например, Сиддхадеша, друг Арджуны, как будто пытаясь поддержать его, произносит явно язвительную строфу: «Это царство – причина встречи врагов с Ямой, предназначенное, очевидно, для вас, отдано во время игры в кости, подобающей хорошим кшатриям, – разве этим сын Дхармы33 не приумножает дхарму34?».

Игра в кости – действительно достойное занятие для царя-кшатрия, которое даже является частью ведийского царского ритуала35 и, как и написано в строфе, «приумножает дхарму». Упрек Сиддхадеши адресован не Арджуне, а его старшему брату Юдхиштхире. Сиддхадеша «хвалит» его за то, что тот проиграл в кости все их царство, «позаботившись» таким образом о своей дхарме. Возможно, «приумножение дхармы» здесь связано еще и с тем, что Юдхиштхира демонстрирует щедрость, отдавая царство. Очевидно, здесь за «ложной похвалой» скрывается упрек, поскольку царство проиграно в азартной игре, и здесь нечем гордиться. Строфе не предшествуют никакие ремарки, иронический смысл угадывается по контексту.

Еще один яркий пример вьяджастути такого рода представляет собой описание великого вепря, которого собирается пронзить стрелой Арджуна: «Он яростно рубит и вскапывает множество мясистых клубней, рассекает поверхности стволов деревьев, сбивая в кучу ветви и корни. Какие только начинания не удаются этому страшному клыку вепря, наделенному жестокой и неодолимой мощью, в канавах среди придорожных деревьев36!».

Автор восхваляет силу и мощь вепря. Без небольшого уточнения – вепрь совершает свои «подвиги» в придорожной канаве – читатель бы принял такие восхваления за искренние. Но вместе с этой деталью строфа превращается, наоборот, в унижение, и выражает пренебрежение по отношению к силе этого вепря. Во всех элементах описания «могучего» вепря кроется «ложная похвала». Хотя автор его и восхваляет, он делает это с иронией, которая становится очевидной при упоминании того, где именно этот вепрь находится.

Следующие примеры высказываний из «Киратарджунии» нельзя отнести к аланкаре вьяджастути, так как они не содержат похвалы или упрека. Однако мы относим данные примеры к ироническим, потому что, с одной стороны, они подпадают под представления средневековых индийских риторов о поэзии скрытого смысла, а с другой – соответствуют западному пониманию иронии, какую описывали Цицерон и Квинтилиан. Вероятно, данные примеры иронических высказываний из «Киратарджунии» можно относить к случаям, где ирония выражается посредством «поэзии с подчиненным проявляемым». Напомним, что в такой поэзии скрытый смысл может подсказываться с помощью интонации или аланкар. Приведенным далее примерам всегда предшествует ремарка, которая указывает на ироническую интонацию, а значит, скрытый смысл подсказывается.

Данному примеру предшествует ремарка «с насмешкой». Перед началом поединка Арджуна и Шива в облике Дурьодханы обмениваются оскорблениями. Арджуна говорит: «О безумный каурава, я истощен [тапасом37]! [Поэтому] скорее веди все свои трудноодолимые многочисленные войска, состоящие из царей, и, окруженный друзьями вроде Бхишмы Дроны, Крипы, царя ангов и Шакуни... – сделай незыблемым свое царство, добытое нечестным образом»38.

Аланкары вьяджастути в данной строфе не обнаруживается – здесь нет ни похвалы, ни упрека. При этом строфа содержит скрытый смысл, на который прямо указывается иронической интонацией. Арджуна говорит одно, а имеет в виду противоположное – если Дурьодхана не трус, тогда он не посмеет нападать с огромной армией на одного истощенного слабого человека. А если все же трус – как и считает Арджуна – то он, конечно должен поскорее привести подкрепление, чтобы бесчестным образом сразить Арджуну. Скрытый смысл в данной строфе подсказывается иронической интонацией, эту строфу можно отнести к «поэзии с подчиненным проявляемым».

В следующем примере Шива в облике великого кираты произносит строфу, обращаясь к Арджуне, когда они обмениваются оскорблениями, приготавливаясь к битве: «(Язвительно, прицелившись в Арджуну) Эй, ну, давай-ка, подойди сюда. О царь среди отшельников! [Этой] стрелой я дарую тебе нирвану39, устраняющую совершённые деяния40, которую сложно обрести с помощью разного рода тапаса, подразумевающего суровые самоистязания и вызывающего телесное истощение»41.

В данной строфе ирония была бы заметна и без ремарки «язвительно». Обращение к Арджуне, когда тот совершал аскезу, уже имеет в себе издевку: «царь среди отшельников» (munīndra) – не самое подходящее обращение к великому аскету, ведь аскет не может быть одновременно и царем, кшатрием. Главная цель отшельника – достичь освобождения, нирваны, именно для этого он придается долгой изнурительной аскезе. Однако Шива-кирата предлагает Арджуне «более действенный и быстрый» способ освободиться от сансары – попросту быть убитым от его рук. Прямой смысл строфы несет в себе благое намерение Шивы-кираты облегчить Арджуне достижение нирваны. Однако на самом деле Шива-кирата имеет в виду, что хочет просто убить Арджуну, – иронический смысл строфы подсказывает соответствующая интонация, о которой можно судить по ремарке. Наличие ремарки снова позволяет отнести этот пример к «поэзии с подчиненным проявляемым».

Заключение

Анализ как теоретической литературы, так и произведения Ватсараджи «Киратарджуния» показывает, что средневековые санскритские авторы знали и любили художественный прием, который соответствует иронии в античной традиции. Однако санскритские теоретики литературы описывали этот прием по-разному.

В античной поэтике ирония на зрелом этапе формирования этого понятия подразумевала риторическую фигуру, при употреблении которой с целью насмешки говорится одно, а подразумевается другое. В санскритских поэтических трактатах не обнаруживается полного аналога античной иронии. Примеры из «Киратарджунии», которые мы обозначили, как «ироничные», можно разделить на два типа.

Первый тип – «частный», когда ирония выражается посредством аланкары вьяджастути. Вместо вьяджастути для описания того, что отчасти соотносится с античной иронией, могли использоваться и другие известные индийским риторам литературные приемы, но эти случаи не так заметны в истории санскритской поэтики и потому не рассматривались нами в данной статье. Однако вьяджастути может описывать только часть античного понятия «ирония», поскольку она подразумевает наличие упрека под видом похвалы или похвалы под видом упрека в поэтическом высказывании.

Второй тип – «общий», когда ирония выражается с помощью более «универсальных» инструментов: дхвани и «поэзии с подчиненным проявляемым».

Таким образом, античная ирония в санскритской литературной традиции соответствовала нескольким понятиям индийской поэтики, которые описывали разные аспекты и случаи этого явления.

Примечания

  1. Например, в первой книге «Государства» Платона Сократ и Фрасимах – древнегреческий софист – обсуждали понятие справедливости. Фрасимах обвинил Сократа в том, что он задает слишком много праздных вопросов и не относится к теме серьезно: «Вот она, обычная ирония Сократа (εἰρωνεία Σωκράτους)! Я… всем заранее говорил, что ты… прикинешься простачком (εἰρωνεύσοιο) и станешь делать все что угодно, только бы увернуться от ответа, если кто тебя спросит» (Plat. Rep. 1.337a), пер. А.Ф. Лосева [Платон. Государство, 1994, с. 91–92]. ↩
  2. Пер. Н. Платоновой [Аристотель. Риторика, 2000, с. 144]. ↩
  3. Пер. Н.В. Брагинской [Аристотель. Никомахова этика, 1983, с. 133]. ↩
  4. Пер. Ф.А. Петровского [Марк Туллий Цицерон, 1972, с. 104]. ↩
  5. Пер. А. Никольского [Риторические наставления Квинтилиана, 1834, с. 116]. ↩
  6. Пер. П.А. Гринцера [Гринцер, 1987, с. 116]. У А. Никольского отсутствует перевод данного отрывка (Quint. Inst. 8.6.55). ↩
  7. Об использовании Квинтилианом др.-греч. слова вместо латинского см.: [Dane, 1991, p. 48–52]. ↩
  8. Пер. А. Никольского [Риторические наставления Квинтилиана, 1834, с. 139]. ↩
  9. О том, как Квинтилиан различал иронию-троп и иронию-риторическую фигуру, см. (Quint. Inst. 9.2.44–46). ↩
  10. vyājastutirmukhe nindā stutirvā rūḍhiranyathā [Kāvyaprakāśa of Mammata, 1967, p. 411]. ↩
  11. dūrādhikaguṇastotravyapadeśena tulyatām kiṃcid vidhitsor yā nindā vyājastutir asau yathā [Kāvyālaṅkārasutra of Bhāmaha, 1991, p. 65]. ↩
  12. rāmaḥ saptābhinat sālān giriṃ krauñcaṃ bhṛgūttamaḥ śatāṃśenāpi bhavatā kiṃ tayoḥ sadṛśaṃ kṛtam. ↩
  13. И. Броннер в статье “Change in Disguise: The Early Discourse on Vyājastuti” усматривает в примере Бхамахи только презрительную насмешку (цит. “the speaker… asks scornfully”) [Bronner, 2009, p. 182]) в сторону того, кого сравнивают с эпическими героями [Bronner, 2009, p. 181–182]. Как считает исследователь, адресат строфы, который знаком с поэтической традицией сравнивать царей с великими деятелями прошлого, ожидает, что его сравнят с Рамой и тем самым похвалят. Однако этого не происходит, и царя просто упрекают в том, что он ничего действительно стоящего не сделал. Как утверждает И. Броннер, его интерпретация вьяджастути – новаторская и резко отличается от мнений его предшественников-индологов. По его мнению, более века индологи ошибочно считали вьяджастути Бхамахи приемом, который был призван восхвалять адресата и успешно справлялся с этой целью [Bronner, 2009, p. 183]. Такой теории придерживались, например, Э. Героу и М.Л. Порше [Gerow, 1971, p. 286; Porcher, 1978, p. 329–332]. Также о проблеме датировки Бхамахи и Дандина см.: [Bronner 2012; Kane, 1961, p. 102–133]. ↩
  14. yadi nindann iva stauti vyājastutir asau matā / doṣābhāsā guṇā eva labhante hy atra saṃnidhim. ↩
  15. tāpasenāpi rāmeṇa jiteyaṃ bhūtadhāriṇī / tvayā rājñāpi saiveyaṃ jitā mā bhūn madas tava. ↩
  16. Дандин также иллюстрирует вьяджастути примерами, которые, помимо вьяджастути, содержат в себе еще и шлешу (śleṣa) – «соединение в слове или словосочетании двух и более значений» [Гринцер, 1987, с. 106]. Благодаря шлеше приведенные Дандином строфы содержат и похвалу, и упрек одновременно, см. [Kāvyādarśa of Dandin, 1924, p. 31 ↩
  17. yasminnindā stutito nindāyā vā stutiḥ pratīyeta / anyā vivakṣitāyā vyājaśleṣaḥ sa vijñeyaḥ [Kāvyālaṅkāra of Rudraṭa, 1965, p. 324]. ↩
  18. tvayā madarthe samupetya dattamidaṃ yathā bhogavate śarīram / tathāsyate dūti kṛtasya śakya pratikriyānena na janmanā me. Пер. П.А. Гринцера [Гринцер, 1987, p. 115]. ↩
  19. Помимо аланкары вьяджастути в строфе присутствует и шлеша. «Змея» – не единственное значение слова bhogavat. Буквально это «тот, кто дарует наслаждения» – т.е. «любовник». ↩
  20. Подобный мотив обвинения сладострастной посланницы в любовной лирике стал широко распространен в средневековье. В антологии любовной лирики «Субхашитаратнакоша» (Subhāṣitaratnakośa) Видьякары (XII в.) есть отдельный раздел, в котором собраны стихотворения именно на эту тему, и большая их часть содержит иронические высказывания [Subhāṣitaratnakośa of Vidyākara, 1965, p. 259–262]. ↩
  21. he helājitabodhisattva vacasāṃ kiṃ vistarais toyadhe nāsti tvatsadṛśaḥ paraḥ parahitādhāne gṛhītavrataḥ / tṛṣyatpānthajanopakāraghaṭanāvaimukhyalabdhāyaśobhāraprodvahane karoṣi krpayā sāhāyakaṃ yan maroḥ. ↩
  22. Один из ярких примеров этого мотива: торговый корабль тонет, и, для того чтобы спасти остальных торговцев, бодхисаттва перерезает себе горло – ведь океан не терпит и одной ночи, когда в нем находится мертвое тело. Торговцы держатся за мертвое тело бодхисаттвы, и океан выбрасывает их вместе с телом на берег [Le Mahāvastu, 1977, pp. 353–356; Āpasthambhaśrautasūtra, 1955, pp. 34–57]. О мотиве пожертвования тела бодхисаттвой см. [Ohnuma, 2007, p. 56–57, 278]. ↩
  23. О теории дхвани Анандавардханы см., например [Jacobi, 1903; Алиханова, 1974; Patwardhan, 1984; Гринцер, 1987]. ↩
  24. niḥśeṣacyutacandanaṃ stanataṭaṃ nirmṛṣtarāgo ‘dharo / netre dūram anañjane pulakitā tanvī taveyaṃ tanuḥ mithyāvādini dūti bāndhavajanasyājñātapīḍāgame / vāpīṃ snātum ito gatāsi na punas tasyādhamasyāntikam. Пер. П.А. Гринцера [Гринцер, 1987, с. 210]. ↩
  25. Среди других таких аланкар – апрастутапрашамса (aprastutapraśaṃsā, «восхваление того, что не имеют в виду»), некоторые случаи употребления которой Анандавардхана относит к поэзии дхвани [Patwardhan, 1986, p. 49, 53]; см. также: [Гринцер, 1987, c. 113–114]. Вьяджастути – очень близкая к апрастутапрашансе аланкара. Можно предположить, что некоторые высказывания с аланкарой вьяджастути тоже могли считаться поэзией дхвани. ↩
  26. Учение о различных интонациях (kāku) излагается в поэтическом трактате «Кавьямиманса» авторства Раджашекары (XI в.). В нем упоминаются два основных вида интонаций: «ожидающая» (sākāṃkṣā), указывающая на незаконченность высказывания, состоящая в повышении голоса, и «не содержащая ожидания» (nirākāṃkṣā), состоящая в понижении голоса. «Ожидающая» интонация делится на три подвида: вопросительную (praśnagarbhā), выражающую презрение (ākṣepagarbhā) и выражающую сомнение (tarkagarbhā) [Kāvyāmimāmsā of Rājaśekhara, 1934, pp. 78–86]. Как мы увидим ниже, «презрительная» интонация (ākṣepagarbhā) нередко маркирует иронию в драме. ↩
  27. āma asai mha osara paivvae ṇa tuha mailiaṃ gottaṃ / kiṃ uṇa jaṇassa jāa caṃdilaṃ tā ṇa kāmemo. Пер. М.А. Русанова [Хала Сатавахана, 2006, c. 167]. ↩
  28. Самые ранние сведения о вьяйоге мы встречаем в «Натьяшастре» [Naṭyasastra, 1951, p. 370], ср. также «Дашарупаку» Дхананджаи [Daśarūpaka of Dhanañjaya, 1941, p. 101]. ↩
  29. Кирата (kirāta) – член дикого горного племени киратов, которое обитает в горах и лесах и живет охотой. Кираты считались шудрами (śūdra, низшая варна) из-за пренебрежения всеми предписанными религиозными обрядами. ↩
  30. См. [Böhtlingk, Roth, 1875, p. 1214; Apte, 1890, p. 1140; Monier-Williams, 1899, p. 1138]. ↩
  31. «Рожденный в птичьем роду» (śākuntānvayaja) – вероятно, Арджуна намекает на свое родство с Шакунталой, сыном которой является Бхарата. Пандавы же, как известно, – потомки Бхараты. ↩
  32. śākuntānvayajā vayaṃ nahi nahi vyāpārayāmaḥ saran / sarvatraiva raṇānabhijñamanasāṃ vārttā eva kā tvādṛśām / tvāmāvarttayate ‘tha kiṃ mama dhanurvidyādidṛkṣārasas / tat paśya adriśilāvipāṭanakalāṃ mā yātu te jīvitam [A Collection of Six Dramas of Vatsarāja, 1918, p. 26]. ↩
  33. Т.е. Юдхиштхира. ↩
  34. tadvairiṇāṃ yamasamāgamahetu rājyaṃ yuṣmākameva sutarāṃ prakaṭopayogam / satkṣatriyocitadurodarasampradattaṃ dharmātmajaḥ kimu na puṣyati tena dharmam [A Collection of Six Dramas of Vatsarāja, 1918, p. 3]. ↩
  35. Имеется в виду ритуал посвящения на царство раджасуя (rājasūya). Он описан в «Апастамбхашраутасутре» (Āpasthambhaśrautasūtra), cм. [Mehendale, 1992, p. 154; Brockington, 2001, p. 253; Knipe, 2015, p. 237]. ↩
  36. kuddālīyati sāndrakandapaṭale baḍhaṃ kuṭhārīyati / skandhāgreṣu paraśvadhīyati śikhāśākhāsu sampātinī / daṃṣṭreyaṃ vikaṭā kiteḥ pratipadaṃ mārgadrumadroṇiṣu / krūrakrūraparākramapraṇayunī kiṃ kiṃ na sampadyate [A Collection of Six Dramas of Vatsarāja, 1918, p. 9]. ↩
  37. Тапас (tapas, «жар, пыл») – система аскезы в индуизме. Под тапасом может подразумеваться распространенная практика нагревания или «иссушения» тела с помощью «стояния между пяти огней» (т.е. между четырех костров под палящим солнцем) или накапливаемый в подвижничестве особый внутренний жар или пыл, с помощью которого аскет способен магическим образом воздействовать на окружающий мир [Индуизм. Джайнизм. Сикхизм, 1996, с. 414]. ↩
  38. re re durmada kaurava! …kṣīṇa eko ‘smyahaṃ / tāstāḥ satvaramānaya kṣitibhṛtāmakṣauhiṇīrduḥsahāḥ / bhīṣmadroṇakṛpāṅgarājaśakuniprāyaiḥ sahāyairvṛtaḥ kṛtvā matka… vidhehi sudṛḍhaṃ rājyaṃ vimārgarjitam [A Collection of Six Dramas of Vatsarāja, 1918, pp. 27–28]. Строфа сильно повреждена, не удалось восстановить весь текст. ↩
  39. Нирвана (nirvāṇa, «угасание, прекращение») – концепция «угасания» страстей человека как конечного состояния «спасения», освобождения из цикла перерождений и избавления от страданий. Данный термин характерен для буддизма, поэтому его возникновение в очевидно индуистской пьесе вызывает вопросы, ответить на которые, однако, возможно лишь в рамках дальнейшего исследования. ↩
  40. Выход из сансары в нирвану подразумевает, что вся карма, вызванная совершением деяний, устраняется. ↩
  41. sākṣepaṃ pārthamuddiśya / re re upasarpa upasarpa / yaddurllabhaṃ duṣkaraduṣkaraiḥ tapobhirvistāritatānavaiḥ / munīndra! tatte kṛtakarmanāśaṃ bāṇeṇa nirvāṇamahaṃ dāsye [A Collection of Six Dramas of Vatsarāja, 1918, p. 25]. ↩