Введение Миграция кочевых тюркских племен восточного Дешт-и Кыпчака в первой половине XII в. вряд ли следует считать слабоизученной научной проблематикой: начиная с трудов В.В. Бартольда [Бартольд, 1963], российские и зарубежные исследователи уделяли большое внимание этому процессу, как в составе общих работ, так и в рамках специальных исследований [См.: Тимохин, Тишин, 2018]. Однако ученых в большей степени интересовал сам по себе процесс миграции того или иного племенного объединения и его конечный результат – особенно, если речь шла о столкновении с оседлыми политиями [См.: Тимохин, 2023, c. 165-184]. При этом вероятный комплекс причин, приведших к тому или иному переселению кочевников, гораздо реже становился предметом специального изучения, что обусловлено сравнительно небольшим объемом сведений в составе, прежде всего, мусульманской историографии. Действительно, средневековые географы и историки относительно редко приводят информацию о том, что послужило причиной миграции конкретного кочевого объединения, особенно если речь идет о событиях XII в.: так, нами уже неоднократно отмечалось, что приводимые рассказы о миграции тюркских племен на поверку оказываются сведениями, заимствованными из более ранних трудов и не имеющих никакого отношения к данному историческому периоду [Тимохин, Тишин, 2024, c. 105-118]. Разумеется, это создает определенные сложности для исследователя, однако даже небольшой массив информации может позволить сделать осторожные выводы о том, какие факторы способствовали миграции кочевых тюркских племен в первой половине XII в.

В предшествующих исследованиях нами были рассмотрены конкретные примеры миграции кочевников в XII в. и было отмечено, что важной причиной этому стало формирование державы кара-китаев, а также военные и политические действия ее правителей [Тимохин, 2024(b), c. 59-69; Тимохин, 2024(a), c. 26–37; Тимохин, 2025, c. 35-46]. Здесь сразу же подчеркнем, что кара-китаи и их государство, как фактор, повлиявший на миграцию кочевников восточного Дешт-и Кыпчака, не становились предметом специального изучения. В классических работах по истории кара-китайской государственности этой проблеме не посвящено отдельного раздела, например, в исследовании Г.Г. Пикова [Пиков, 1989, c. 53-116]. В работе же М. Биран, хоть и выделена глава «Кочевники», но в ней речь идет, в большей степени, о самих кара-китаях, а о не о тюркских племенах восточного Дешт-и Кыпчака [Biran, 2005, p. 132-171]. Нам же хотелось бы не только обобщить наработанный материал в отношении миграционных процессов в указанном регионе, но и продемонстрировать как «кара-китайский фактор» прямо или косвенно повлиял на передвижение кочевых тюркских племен в первой половине XII в.

Миграции кочевников накануне кара-китайского вторжения

Начало формирования в Восточном Туркестане державы кара-китаев относится исследователями ко второй половине 1120-х гг. [Пиков, 1989, c. 65-66], либо к самому началу 1130-х гг. [Biran, 2005, p. 36-37]. При этом, как сообщает Г.Г. Пиков со ссылкой на сочинение ал-Марвази «Таба’и‘ ал-хаййаван», все те же кидани в более ранний период спровоцировали переселение кочевых племен [Пиков, 1989, c. 73]. «Среди них есть такие, которые зовутся Куны (قون); они прибыли из земель Китая (قاتای), опасаясь Кита-хана (قاتاخان). Они были христианами несторианского толка, а покинули земли свои из-за того, что их пастбища стали для них тесны. Из их числа был Акинджи ибн Кочкар (اکنجی بن قچغار خوارزمشاه) [О нем см.: Timokhin, 2024, pp. 694–706], хорезмшах. Кунов преследовал народ, который называется Кайи (قای), который был гораздо многочисленнее и сильнее, чем они и прогнал их (Кунов – Д.Т.) с их пастбищ. Тогда они ушли в землю Шары (الشاریة), а Шары ушли в землю Туркмен (الترکمانیه), которые в своих очередь переместились в восточную часть территории страны Гуззов (الغوزیة). Тюрки Гуззы ушли в землю Баджанак (البجناکیة), которая рядом с Армянским морем» [Marvazi, 1942, p. 29-30, f. 20b]. Впрочем, эта миграция была отнесена Г.Г. Пиковым к первой половине XI в., то есть ко времени распада Кимакского каганата, что поддерживает и М. Биран [Biran, 2005, p. 34-35].

Однако при внимательном прочтении описания, которое приводит ал-Марвази, бросается в глаза упоминание Икинчи ибн Кочкара¹ – сельджукского наместника в Хорезме в конце XI в. [Бартольд, 1963, с. 386]. Как отмечал уже В.Ф. Минорский, назначение на подобную должность должно было означать, что Икинчи ибн Кочкар имел высокий статус среди кочевников, чья миграция была по какой-то причине связана с Хорезмом и прилегающими к нему регионами. «Весьма вероятно, что два этапа миграции, «Кайи-Куны-Шары» и «Туркманы-Гузы-Печенеги» были связаны вместе в какой-то центральной точке, какой являлся Хорезм. Никто не соотносится с этим фактом лучше, чем Икинчи бен Кочкар» [Marvazi, 1942, p. 102]. Нами была аргументирована точка зрения [Timokhin, 2024, pp. 694–706], что этот хорезмийский наместник может быть соотнесен с упоминаемым у Джузджани «Кутб ад-Дином Айбеком, Тюрком». «…Кутб ад-Дин Айбек, Тюрк, пришел, со своим племенем и родом из числа племен племен Кифчак и Кангли, к пределам Дженда и Хорезма, со стороны земель Сухари [Сахари], и, долгое время обитал в тех урочищах, при условии подчинения хорезмийским правителям, Абу Джафару и Мамуну, и их потомству, использовал для проживания пустоши и пастбища» [T̤abakāt-i-Nāṣirī, 1881, p. 233]. Несмотря на то, что последний связан с иными тюркским племенными объединениями, его биография схожа с жизнью Икинчи ибн Кочкара.

Давление киданей в первой половине XI в. стало одной из причин нескольких волн миграции, которые мусульманские историки и географы фиксируют, не всегда указывая их причину, а отмечая лишь конечный результат. В данном случае весьма любопытен рассказ Мухаммада ибн Наджиба Бакрана о племени «мангышлак»: «Мангышлак (منقشلاق). Тюркское племя. По причине раздоров, которые произошли между ними и гуззами, они покинули место своего проживания и ушли в область Сийах-кух (سیاه کوه), которая находится рядом с морем Абескун (ابسکون). Там они нашли источники чистой воды и пастбища, так что там остановились жить. Их называют племенем мангышлак, а их правителя именуют ханом» [Бакран, 1960, л. 17а]. Точное время переселения данного племени в пределы Мангышлака установить сложно, но их присутствие там было известно уже анонимному автору «Худуд ал-ʽАлам» (X в.) [Hudud al-ʽAlam, 1970, p. 60, f. 5b] и ал-Истахри [Материалы по истории туркмен и Туркмении, 1939, c. 169; Bibliotheca geographorum Arabicorum, 1927, s. 219]. В обоих случаях фиксируется присутствие тюркского племени в пределах Мангышлака, однако анонимный автор отмечает здесь присутствие гуззов [Hudud al-ʽAlam, 1970, p. 60, f. 5b], а у ал-Истахри это «…племя из тюрок, они недавно поселились там из-за вражды, которая возникла между гузами и ими…» [Материалы по истории туркмен и Туркмении, 1939, c. 169; Bibliotheca geographorum Arabicorum, 1927, s. 219]. Нами уже отмечалось, что Бакран, по всей вероятности, опирался в этой части своего сочинения как раз на «Китаб ал-масалик ва-л-мамалик», однако в отношении переселения «мангышлаков» все равно остаются некоторые вопросы о времени их миграции и связи с гуззами [Тимохин, 2024(c), c. 53-67].

Если Бакран вслед за ал-Истахри фиксирует исторические события X в., то данная миграция, разумеется, остается вне сферы наших интересов, а вероятность связи между «мангышлаками» и гуззами мы уже рассматривали [Тимохин, 2025, c. 35-46]. Однако миграция первых уже из пределов Мангышлака совершенно точно происходит в первой половине XII в. и здесь свою роль сыграли правители Хорезма: с нашей точки зрения, первое столкновение с «мангышлаками» произошло уже в годы правления хорезмшаха Кутб ад-Дина Мухаммада (1097 – 1127) [Ибн ал-Асир, 2006, c. 232; Ibn-el-Athiri Chronicon, 1864, s. 183], однако полностью подчинить себе этот регион и изгнать из него тюрок смог только его преемник, ‘Ала’ ад-Дин Атсыз (1127/1128 – 1156 гг.) [Ибн ал-Асир, 2006, c. 233; Материалы по истории туркмен, 1939, c. 435; Бартольд, 1898, s. 37; Ibn-el-Athiri Chronicon, 1864, s. 183]. Данное событие вероятно можно датировать самым началом 1130-х гг., что странным образом совпадает с временем формирования кара-китайской державы [Бартольд, 1898, s. 37; Тимохин, 2024 (c), c. 53-67]. Куда именно ушли остатки тюрок из Мангышлака мусульманские авторы не сообщают, а сам рассказ о хорезмийском завоевании этих земель лишен важных подробностей [Бартольд, 1898, s. 37].

Возможной разгадкой этой проблемы может стать другое сообщение Бакрана о другом тюркском племени – йазыров. «Йазыр (یزر). Тюркское племя. Оно пришло в земли Балхана и его горы. Затем к ним присоединилось племя из Мангышлака и другое племя из Хорасана, после чего они стали сильным и многочисленным племенем. Поэтому они покинули то место и пришли в Шахрастан (شهرستانه) и Фараву (فراو), а затем захватили и поселились в крепости Так (طاق). Теперь они включают в себя три племени: настоящие языры (یزیر خالس), мангышлаки (منقشلاغی) и барси (بارسی)» [Бакран, 1960, л. 17а]. В предшествующих переводах этого фрагмента мы видим попытку связать все три указанных племенных объединения, как подразделения «йазыров»: «собственно языры, языры мангылшакские и языры фаррские» [Материалы по истории туркмен и Туркмении, 1939, c. 349]. Однако это сообщение может быть интерпретировано иначе, а именно – среди мигрировавших племен были, собственно, йазыры, барси и те самые «мангышлаки», чей уход из Мангышлака был спровоцирован хорезмийскими походами². Таким образом, рассказ Бакрана обретает не только большую ясность, но может быть встроен в уже известную нам хронологию и аккуратно датировано 1130-ми гг. Этот автор также указывает и маршрут вероятной миграции «мангышлаков» вместе с йазырами и наличие у них крепостей [Бакран, 1960, л. 17а]. Последнее подтверждается и другими авторами на примере биографии мятежного хорезмийского наместника Кёзлик-хана.

Указанный наместник, согласно сведениям Ата-Малика Джувайни, «вынул руку из рукава мятежа в Шадийахе» [The Ta’ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 68], будучи при этом наместником над всеми землями Нишапура, однако после неудачи уходит в Керман в сопровождении тюркских кочевников, среди которых были выходцы из «йазыров» [The Ta’ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 70]. Вряд ли из этого следует, что все это племенное объединение к началу XIII в. мигрировала в указанный регион: речь идет о переходе на военную службу к хорезмийским наместникам лишь отдельных представителей йазыров. «Среди них был один тюрок из йазыров, который предложил. «Самое лучшее решение в нашем случае – отправиться в земли йазыров и подчинить там их крепости нашей власти. Я могу отправиться туда первым, оценить обстановку и если удастся захватить одну из таких крепостей»» [The Ta’ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 71-72]. Упомянутые крепости и «земля йазыров», куда Кёзлик-хану было предложено уйти, вполне могут быть соотнесены с теми топонимами, которые приводит Бакран, что крайне важно для реконструкции миграции йазыров и «мангышлаков».

Миграция гуззов в Хорасан детально реконструируется в мусульманской историографии, поскольку имеет прямое отношение к «Огузской смутой» 1153 – 1156 гг., равно как и последующие перемещения этого племенного объединения [Тимохин, 2023, c. 165-184; Тимохин, 2025, c. 35-46]. Что же касается переселения гуззов в Мавераннахр, откуда они в середине XII в. уйдут в Хорасан, то этот процесс начинается задолго до интересующего нас исторического периода: при этом С.Г. Агаджанов отмечает тот факт, что во второй половине XI в. «огузы и туркмены жившие в Мавераннахре, оказались в зависимости от караханидов и хорезмшахов» [Агаджанов, 1969, c. 227]. Этот же исследователь подчеркивает связь между гуззами Мавераннахра и Хорезмом, которая существовала до «Огузской смуты» и была известна средневековым мусульманским авторам [Агаджанов, 1969, c. 227]. В качестве аргумента он приводит цитату из сборника Рашид ад-Дина Ватвата, в состав которого был включен целый ряд официальных документов XII в. Однако при этом точно датировать подобные переселения гуззов, вероятно носящие при этом временный характер, из Мавераннахра в Хорезм не представляется возможным – речь может идти как об эпохе хорезмшаха Атсыза, на чем настаивает С.Г. Агаджанов, так и о более раннем периоде второй половины XI – начала XII вв.

Таким образом, накануне формирования кара-китайской державы какое-то, возможно значительное, количество представителей гуззского племенного союза находилось в пределах Мавераннахра, а благодаря правителям Хорезма – могла переселяться и в пределы этого региона. Забегая вперед, отметим, что подобная практика фиксируется в официальных документах хорезмийских правителей и в более поздний период, однако уже в отношении кыпчаков [Тимохин, 2024(a), c. 26–37]. При этом, помимо миграции гуззов, хорезмшахи оказались связаны с миграцией племени «мангышлаков», которое примкнуло к другой миграционной волне, связанной с племенем йазыров. О причинах, которые заставили последних сменить место проживание и уйти «в Шахрастан и Фараву» в домонгольской историографии нет однозначного объяснения³: Бакран указывает, в частности, на то, что йазыров стало слишком много и, в связи с этим, они решились на переселение [Бакран, 1960, л. 17а]. Однако, как показывает сообщение Джувайни, удерживать вновь завоеванные земли йазырам удавалось вплоть до начала XIII в.: свидетельство о наличии у них собственных крепостей связано с эпохой правления в Хорезме ʻАлаʼ ад-Дина Мухаммада (1200 – 1220 гг.) [The Ta’ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 71-72].

Формирование кара-китайской державы и миграции кочевых тюркских племен

Вторжение кара-китаев в пределы Кашгара и Баласагуна, где они создали собственное государство, не было осуществлено одномоментно, а представляло собой серию военных походов [Бартольд, 1898, s. 37-38; Ибн ал-Асир, 2006, c. 244; Ibn al-Athir, 1876, s. 55; Biran, 2005, p. 35-39]. В ходе одной из таких кампаний, согласно сведениям из «Тарих-и джахангушай» Джувайни, кара-китаи вытеснили из этих земель кочевые племена канглы и карлуков [Ta'ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 87-88]. Миграция последних в результате вторжения кара-китаев рассматривалась нами в специальном исследовании [Тимохин, 2024(b), c. 59-69], а здесь же подчеркнем несколько важных моментов. Карлуки были вытеснены из пределов Кашгара и Баласагуна, вероятно, без существенного военного давления, а возможно и по собственному желанию. Джувайни четко указывает на то, что кара-китаи разбили канглы, однако не сообщает ничего подобного в отношении карлуков [Ta'ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 88]. Что касается миграции карлуков, то одна часть ушла в пределы Кайялыка и Алмалыка, где и проживала вплоть до начала монгольского нашествия, а, вероятно, большая их часть ушла в пределы Мавераннахра [Тимохин, 2024(b), c. 59-69].

Мусульманские источники не сообщают точной даты прибытия карлуков в Мавераннахр, однако вполне очевидно, что определенная часть их проживала в пределах этого региона и до прихода кара-китаев в земли Кашгара и Баласагуна [Ибн ал-Асир, 2006, c. 243; Ibn al-Athir, 1876, s. 55; Biran, 2005, p. 42-43], однако новая волна карлукской миграции существенно усилило их позиции в регионе и вызвало серьезное опасение у сельджукских наместников. Именно этот фактор стал одной главных причин сражения на Катаванской равнине 1141 г. между сельджукской армией и карлуками, которых в этой битве поддержала кара-китайское войско [Nishaburi, 1953, s. 46; Histoire des seldjoucides, 1889, s. 276-280; Ravandi, 1921, s. 172-173]. Доминирование карлуков в Мавераннахре, особенно после победы в Катаванском сражении, провоцирует в свою очередь миграцию гуззов в земли Хорасана, что приведет к еще одной катастрофе для сельджукской державы – «Огузской смуте» 1153 – 1156 гг. [Тимохин, 2023, c. 165-184; Тимохин, 2025, c. 35-46]. При этом вряд ли стоит считать карлуков в Мавераннахре чем-то вроде «кара-китайских федератов»: многие мусульманские историки прямо подчеркивают, что это кочевое объединение, придя в Мавераннахр, попыталось стать подданными сельджукского султана Муʻизз ад-Дина Абу-л-Хариса Ахмада Санджара [См.: ал-Хусайни, 1980, c. 91].

Последовавшие за битвой на Катаванской равнине события лишь подтверждают тот факт, что союз между кара-китаями и карлуками был лишь временной мерой, которая была выгодна обеим сторонам. Как только Мавераннахр подчинился гур-хану, кара-китайская политика в отношении этого кочевого объединения меняется: Ибн ал-Асир сообщает о том, что предполагалась переселение карлуков в пределы Кашгара и попытка их насильственного «перевода» к оседлому образу жизни [Ибн ал-Асир, 2006, c. 267; Ibn al-Athir, 1876, s. 205]. Впрочем, вместо этого кара-китаями была инициирована кампания против карлуков в Мавераннахре силами наместника Самарканда и Бухары, Чагры-хана, в 1163 – 1164 г., так что значительная часть их была здесь уничтожена [Ибн ал-Асир, 2006, c. 268; Ibn al-Athir, 1876, s. 206; Бартольд, 1898, s. 71], а остатки ушли на службу к хорезмийскому правителю Абу-л-Фатху Ир-Арслану (1156-1172 гг.) [ал-Хусайни, 1980, c. 131-132]. Таким образом, кара-китаи первоначально спровоцировали масштабное переселение карлуков в Мавераннахр, а затем сами же и очистили эти земли от их присутствия, пусть и чужими руками.

Теперь хотелось бы обратить внимание на другое племенное объединение, которое было вытеснено кара-китами из Баласагуна и Кашгара, а именно – канглы. Миграция последних одно из самых «темных» мест в мусульманской историографии домонгольского периода: как уже отмечалось выше, Джувайни фиксирует захват кара-китаями «земли канглы», однако ничего не сообщает в этой части своего сочинения об их дальнейшей судьбе [Ta'ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 88]. Далее этот мусульманский историк лишь обозначает дальнейшие завоевания кара-китаев: «После этого, желая отомстить за то, как с ним обошлись, он направил войска в земли киргизов (قیرقیز). Он подчинил себе Беш-Балыг (بیش بالیغ) и уже оттуда отправил войска в Фергану (فرغانه) и Мавераннахр (ماورا النهر), которые также стали подчиняться им. А султаны Мавераннахра, которые были отцом и дедом султана Усмана, получили от него фирман [на управление]» [Ta'ríkh-i-Jahán-gushá, 1916, s. 88]. Что же касается судьбы канглы, то можно предположить, что ко второй половине XII в. они мигрируют в земли Хорезмийской державы в составе кыпчакского племенного объединения, что объясняет, в частности, путаницу с происхождением жены хорезмшаха ʻАлаʼ ад-Дина Текиша (1172 – 1200), которая по сведениям отдельных источников принадлежала как раз к канглы и вместе с ней на хорезмийскую службу перешло значительное количество ее соплеменников [См.: Тимохин, Тишин, 2018]. При этом реконструировать весь путь переселения этого племенного объединения не представляется возможным исходя из имеющейся источниковой базы.

Если принять гипотезу о том, что канглы все-таки были инкорпорированы в состав Хорезмийской державы, то следует признать, что современники никак не выделяли их из кыпчакской среды, так что они могли нести военную службу, в том числе в Дженде и прилегающих к нему землях, как об этом сообщает Баха ад-Дин ал-Багдади [al-Bagdadi, 1937, s. 158]. Последний указывает, что в годы правления хорезмшаха Текиша представители кыпчакского племенного объединения переселялись именно в этот регион для несения военной службы и в таком случае можно предположить, что вместе с ними сюда могли мигрировать и канглы. Несколько усложняет ситуацию указание Джузджани в «Табакат-и Насири», который описывает прибытие «племен Кифчак и Кангли, к пределам Дженда и Хорезма» [T̤abakāt-i-Nāṣirī, 1881, p. 233], как событие конца XI в., если исходить из контекста описания. В таком случае исследователь может предположить две волны миграции канглы, одна из которых являлась следствием формирования державы кара-китаев, а вот о причинах более раннего переселения мусульманские источники не сообщают.

Нельзя исключать, что Джузджани «смешал» в своем нарративе хорошо известные по другим мусульманским источникам события второй половины XII в., то есть упомянутый союз между Текишем, кыпчаками и, возможно, канглы – и в таком случае никакой более ранней волны миграции не было [Тимохин, 2021, c. 261-281]. Эта точка зрения может быть обусловлена молчанием по этому поводу других мусульманских авторов помимо Джузджани, однако стоит обратить внимание на некоторые дополнительные моменты. В исследовательской среде первая точка зрения нашла свое отражение в классической работе С.М. Ахинжанова, который настаивает на том, что кыпчакское племенное объединение взаимодействовало с хорезмийскими правителями до Текиша. В частности, этот ученый считал, что именно против кыпчаков были направлены походы хорезмшаха Атсыза, однако в это сложно поверить в виду полного отсутствия упоминаний конкретных племенных объединений в мусульманских источниках при описании этих событий [Ахинжанов, 1995, c. 209-213]. С другой стороны, С.М. Ахинжанов отмечает тот факт, что при хорезмшахе Ил-Арслане был заключен один из первых союзов между Хорезмом и кыпчаками [Ахинжанов, 1995, c. 214]. В качестве источника в данном случае фигурирует все тоже сочинение Джузджани, где сказано: «Он (т.е. хорезмшах Ил-Арслан – Д.Т.) заключил союз с ханами Кыпчаков и для защиты своих владений употребил все силы и возможности» [T̤abakāt-i-Nāṣirī, 1881, p. 239].

Таким образом, один и тот же персидский историк достаточно ясно выстраивает концепцию взаимодействия между с хорезмийскими правителями и кыпчакским племенным союзом, начиная с конца XI в. С учетом того, что у Джузджани очевидно были информаторы как раз из представителей кыпчакской элиты, подобное построение нельзя игнорировать полностью [Тимохин, 2021, c. 261-281]. Здесь стоит обратить внимание и на приведенное выше описании «ранней миграции» «племен Кифчак и Кангли, к пределам Дженда и Хорезма» [T̤abakāt-i-Nāṣirī, 1881, p. 233], где важно отметить первый топоним. Захваченный уже в годы правления Атсыза Дженд становится важным центром взаимодействия хорезмийских правителей с кочевым миром: именно туда хорезмшахи будут отправлять в качестве наместников своих старших сыновей, как это сделали Атсыз и затем Ил-Арслан. Именно Дженд обеспечит Текиша военной поддержкой «тюрок» в начале борьбы за хорезмийский престол с собственным братом – Султан-шахом Махмудом [Тимохин, 2019, c. 134-142].

Указание ал-Багдади на переселение кыпчаков в район Дженда в годы правления хорезмшаха Текиша может быть рассмотрено не просто как констатация факта, но и как определенная тенденция, сложившаяся при более ранних хорезмийских правителях [al-Bagdadi, 1937, s. 158]. У нас нет доказательств, кроме свидетельства Джузджани, о миграции кыпчаков и канглы в пределы Хорезма и Дженда в конце XI – начале XII вв., однако политические и военные действия хорезмшахов Атсыза и Ил-Арслана способствовали укреплению взаимодействия Хорезма с кочевниками на фоне усиливающейся кара-китайской угрозы и ключевым центром этого взаимодействия станет Дженд. Мусульманские источники не сообщают сведений об инкорпорировании кыпчаков и канглы в состав Хорезмийской державы при указанных правителях: единственное племенное объединение, часть которого будет включено в состав военной элиты Хорезма – это карлуки в годы правления Ил-Арслана [ал-Хусайни, 1980, c. 131-132]. Однако на фоне борьбы за «сельджукское наследство» в Хорасане и Мавераннахре, которое развернется между хорезмшахами, Гуридами и кара-китаями во второй половине XII в., канглы в составе кыпчакского племенного союза вполне могли начать массовое переселение в пределы Хорезма, что и было зафиксировано в той или иной степени мусульманскими авторами. Подобный процесс мог быть обусловлен не только политикой, проводимой хорезмийскими правителями в отношении кочевых тюркских племен восточного Дешт-и Кыпчака, но и военными и политическими последствиями формирования кара-китайской державы.

Еще раз напомним, что завоевание кара-китаями Кашгара и Баласагуна не только спровоцировали миграцию карлуков и канглы, но и стали косвенной причиной дальнейшего переселения кочевников, то есть произошел своеобразный «эффект домино», поскольку приход карлуков в Мавераннахр спровоцировал уход в Хорасан гуззов. Последние были вынуждены выступить против все того же султана Санджара и положить начало упомянутой нами «Огузской смуты» 1153 – 1156 гг.: в этом случае кара-китаи активно не вмешивались в дела Хорасана и не поддерживали гуззов, но косвенно повлияли на ситуацию «усилив» карлукское присутствие в Мавераннахре [Тимохин, 2024(b), c. 59-69]. Относительно маршрутов миграции гуззов обозначим здесь, что, после победа над сельджукской армией и пленения султана Санджара, гуззы активно разоряют земли Хорасана и сопредельных регионов [Тимохин, 2025, c. 35-46]. Впрочем, их присутствие вместе с йазырами отмечается Ибн ал-Асиром и на территории Мазандарана [Ибн ал-Асир, 2006, с. 265-266].

Таким образом, гуззы после победы над султаном Санджаром, его пленения и последующей смерти в 1157 г., становятся важным инструментом в борьбе различных политических сил за «сельджукское наследство». Именно это в конечном итоге сделало этот племенной союз «всеобщим врагом», поскольку, когда отпала необходимость в их военной поддержке для правителей Хорасана и соседних регионов, эти кочевники продолжали свои набеги и грабеж населения. Лишь после миграции в Керман, гуззы пытаются встроится в политическую и структуру завоеванного региона, а в пределах Хорасана подобных попыток ими предпринято не было [al-Qummi, 1985, s. 235; Kermānī, 1947, s. 107-108; Mohammad ibn Ibrahim, 1886, s. 150]. Подобные действия гуззов во многом объясняют все те негативные эпитеты, которыми их награждают мусульманские историки и географы домонгольской эпохи. Не даром Бакран в своем описании переселений тюрок лишь к гуззам приводит эпитет – «Да уничтожит Аллах их остатки!» [Бакран, 1960, л. 17а].

Гораздо важнее подчеркнуть, что миграция гуззов представляет собой наиболее масштабное переселение кочевников, как минимум, исходя из его последствий. К началу 1170-х гг., когда остатки гуззов уходят в Керман, а на территории Хорасана продолжается борьба между наследниками хорезмшаха Ил-Арслана, Султан-шахом Махмудом и Текишем, последний заручается поддержкой кыпчакского племенного объединения и связанного с ним племенем канглы [Juwaini, 1997, p. 465; Golden, 1986 [1987], p. 23, note 78]. Вероятно давление кара-китаев сказывалась и на этих племенных объединениях, что заставляло их переходить на хорезмийскую службу, что было выгодно и самим хорезмшахам. Именно правители Хорезма во второй половине XII в. и особенно в начале XIII в. станут ключевыми противниками кара-китаев в борьбе за Мавераннахр и Хорасан, что также может объяснить переход на хорезмийскую службу кочевых тюркских племен, вынужденных мигрировать как раз по причине кара-китайского давления. Так, именно на хорезмийскую службу переходят остатки разбитых по приказу гур-хана карлуков, так что можно сказать о том, что у хорезмшахов уже был опыт привлечения на свою сторону недовольных кара-китаями представителей кочевых объединений.

Заключение.

Несмотря на то, что миграцию кочевых тюркских племен восточного Дешт-и Кыпчака в XII в. вряд ли можно окончательно реконструировать в виду сравнительно скудных сведений в источниках, нам удалось прийти к некоторым промежуточным выводам. До формирования державы кара-китаев важным фактором, повлиявшим на переселения отдельных кочевых племен, стали военные и политические действия хорезмийских правителей. Так, хорезмшах Атсыз благодаря походам на Дженд и Мангышлак спровоцировал миграцию из пределов последнего кочевого племени, известного в историографии, как «мангышлаки». Те, в свою очередь, объединились с йазырами и вторглись в пределы оседлых регионов, не только захватывая крепости, но и переходя на службу к различным правителям, что позволило им участвовать в событиях, происходивших в Мазандаране и Нишапуре. В свою очередь, захват Дженда хорезмийцами позволил им оказывать существенное влияние на кочевые тюркские племена и впоследствии заключать важные союзы и принимать на военную службу.