О "британской щедрости" в свете одной египтологической гипотезы

«Британцы во все времена считались самой интеллигентной и щедрой нацией, щедрой не только в материальном, но и в эмоциональном и духовном смыслах» [Неклюдова, 2016, p. 1146]¹. Добровольный отказ от научного приоритета в пользу более очевидного претендента, наверное, можно было бы отнести и к духовной, и к материальной стороне отмеченного в цитате феномена. Споры о том, какой нации и кому лично принадлежит первенство в изобретении паровой машины, электролампочки, радиосвязи и т.п. не кончаются; никто не хотел и не хочет делиться правами на открытия, инновации и даже гипотезы в любой сфере профессиональной и интеллектуальной деятельности, поэтому крайне примечателен явленный современным англичанином и рассматриваемый ниже обратный (хотя и весьма своеобразный) пример в науке пусть не жизненной важности для человечества, но в которой британцы изначально занимали одни из ведущих «учредительских» и академических позиций: в египтологии.

Британцем был «отец египетской археологии» сэр Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853–1942) [Petrie, 1892[2]; 1904; 1931; Smith, 1942; Drower, 1985; 2004]. Именно он впервые сформулировал в общих чертах гипотезу «династической расы», лидировавшую в западной египтологии первой половины XX в. среди зарождавшихся представлений о происхождении цивилизации древнего Египта. Если опустить фактологические и хронологические корректировки, которые она претерпевала в ходе продолжавшихся раскопок [ср.: Petrie, Quibell, 1896; de Morgan, 1897; Petrie, 1900; Quibell, 1900; Petrie, 1901; Quibell, Green, 1902; Brunton, Caton-Thompson, 1928; Brunton, 1937 и др.], то согласно ее опорным положениям, некий чужеземный (вероятнее всего, переднеазиатский) народ – «высшая раса, заложившая фундамент египетской истории», «родоначальники египетской династической расы», «оккупационная раса I династии» и т.п. [Petrie, 1892[1], p. 21; 1896, p. 9; Petrie et al., 1913, p. 18] – вторгся в отсталую первобытную долину Нила, принеся с собой «прогрессивные» воззрения, технологии и организацию и став катализатором или непосредственным устроителем силового объединения Верхнего и Нижнего Египта в прочное территориальное государство, возглавленное выдвинувшимися из «элиты» интервентов царями (I династия фараонов).

В специальной литературе все чаще пишут, что гипотеза «династической расы» была логическим следствием увлечения Питри «модными» в его время в «мыслящих слоях англо-американского сообщества» евгеническими теориями и практиками британских ученых Ф. Гальтона², К. Пирсона и др. (в частности, краниометрией [Petrie, 1887; 1902]), а также его собственных расово-детерминистских и колониалистских взглядов [Petrie, 1906; 1907; 1922], вполне ординарных «в напряженный период расизма в Европе и Америке, предшествовавший Второй мировой войне» [Silberman, 1999; Ramsey, 2004; Sheppard, 2010; Challis, 2013; 2015; Lightbody, 2019]. «Отец евгеники» Гальтон, в свою очередь, был впечатлен «необычайными способностями» молодого Флиндерса Питри, в том числе математическими, и убедил Королевское общество профинансировать его первую большую публикацию «Пирамиды и храмы Гизы» с результатами их тщательных инструментальных обмеров автором³. Спустя три года Гальтон выделил свои личные средства на целевую экспедицию Питри в Египет, предоставившую для текущих евгенических исследований «Фотографии расовых типов на египетских памятниках»⁴ и запечатленную на них коллекцию гипсовых слепков голов представителей разных древних народностей (египтян, кушитов, ливийцев, сирийцев, хеттов, «народов моря» и др.) с гробничных и храмовых каменных рельефов начала Старого – конца Нового царства. В дальнейшем Питри регулярно поставлял в антропометрическую лабораторию Университетского колледжа Лондона, которой руководили Гальтон и (после его смерти в 1911 г.) Пирсон, человеческий костный материал своих раскопок в Нагаде, Балласе, Абидосе и мн. др., исчислявшийся тысячами экземпляров (нижних челюстей, черепов, костей, полных скелетов), и помогал в его статистическом анализе. «Питри не только проявлял особый интерес к биометрии, но и сыграл значительную роль в развитии и реализации евгенических идеалов»; его археологические находки «внесли неоценимый вклад в коллективную практику лаборатории», а взгляды и выводы в целом совпадали с установками основоположников евгеники: «Как и многие его коллеги того времени, Питри в некоторых отношениях был расистом от науки» [Drower, 1985, p. 24, 68; Ramsey, 2004, p. 17; Sheppard, 2010, p. 18–19, 22–24, 29; Challis, 2015, p. 39; Lightbody, 2019].

Историки науки справедливо заключают, что «интеллектуальные корни» селекционистских концепций в духе социал-дарвинизма «неотделимы от общественных, экономических и идеологических реалий Британии девятнадцатого столетия» [Young, 1985, p. 609]. Даже викторианские простолюдины Гальтон (посвященный в рыцари лишь незадолго до кончины) и его сотоварищи по профессионально-социальному классу были «убеждены в своем культурно-расовом превосходстве» [Stocking, 1987, p. 80]; в частности, «отношение Гальтона к еврейскому населению Англии было в значительной степени антисемитским» [Ambridge, 2014, p. 543]. Свое учение он называл «наукой улучшения породы», призванной определить всю совокупность факторов, способствующих тому, чтобы «более подходящие расы или кровнородственные группы имели больше шансов быстро одержать верх над менее подходящими» [Galton, 1883, p. 17]; он прямо заявлял о своей нетерпимости к идее (приемлемой только «в рассказах, написанных для обучения детей доброте»), что все люди на Земле рождаются одинаковыми: «В самой безоговорочной форме я возражаю против претензий на естественное равенство» [Galton, 1869, p. 14]. Далее провозглашалось, что в «дарвиновской борьбе за существование» побеждают наиболее приспособленные нации, причем перспективы здесь за национал-социализмом [Kevles, 1985, p. 23] («научным социализмом» в этой компании единомышленников особенно серьезно увлекался Пирсон [Sheppard, 2010, p. 20]). «В Англии евгенисты намеревались прежде всего “избавиться” от нежелательных членов общества и таким простым способом повысить чистоту национальной “зародышевой плазмы”» [Ramsey, 2004, p. 18]. Британские евгенисты 1930-х гг. рассматривали проекты этнических чисток в гитлеровской Германии «со смешанным чувством восхищения и тревоги», «потому что немцы якобы крали идеи британцев и внедряли их раньше всех» [Searle, 1976, p. 35; Ramsey, 2004, p. 18].

«Евгенические представления Гальтона оказали глубокое влияние на Флиндерса Питри» [Gillham, 2001, p. 308]. Последний полагал, что именно практическая евгеника, умеющая «тщательно отделять лучшие расы и препятствовать дальнейшему смешению», поможет в будущем создать «новую, одаренную цивилизацию на месте старой, непригодной»; принципиально соглашаясь с Гальтоном, Питри допускал вмешательство государства в брачные и семейные отношения, принудительную стерилизацию «худших сортов» женщин и т.п. [Petrie, 1907, p. 89; Petrie, 1922, p. 131; Sheppard, 2010, p. 27–29]. Кульминацией его евгенических размышлений и опытов, которая, по высказывавшимся негативным оценкам, в полной мере воплотила в себе «расистскую природу» творчества Питри [Silberman, 1999, p. 70], стало завещание собственной головы (как следствие «веры в способность черепной коробки отражать расовые и личностные свойства человека» [Challis, 2015, p. 41]) Королевской коллегии хирургов «для дальнейшего научного изучения и в качестве образца типичного британского черепа» [Drower, 1985, p. 424]. Питри вовсе не был «введен в заблуждение» своими старшими партнерами-евгенистами, как иногда пытаются утверждать в его оправдание; он «доверял биометрическим методам и решениям, которые евгеника предлагала для борьбы с пороками общества, и был их сторонником»; по довольно парадоксальному мнению американской исследовательницы К. Шеппард, невзирая ни на какие крайности образа мыслей и действий Гальтона, Питри и им подобных интеллектуалов, «нам не нужно бояться, что репутация наших героев будет запятнана» [Sheppard, 2010, p. 23, 29; 2013, p. 231].

Похоже, однако, что так рассуждают не все англосаксы. В 2003 г. вышла в свет монография известного британского египтолога Тоби Уилкинсона «Происхождение фараонов» [Wilkinson, 2003], где приоритет Флиндерса Питри в измышлении ключевого положения гипотезы «династической расы» – идеологемы ее культурного превосходства и цивилизующей роли в египетском захолустье (а по сути, и в разработке самой гипотезы) – неожиданно «щедро» передавался другому герою. Им оказался немецкий этнолог и антрополог Ханс Винклер, чьи открытия в 1936–1937 гг. доисторических наскальных рисунков (прежде всего петроглифов огромных «морских» лодок) в Восточной пустыне Верхнего Египта [Winkler, 1936; 1938] послужили наглядной материальной основой популярнейшей версии о вторжении «цивилизаторов» Питри (Винклер называл их «восточными захватчиками») в долину Нила по Вади-Хаммамат – здешнему кратчайшему пути к ней через Этбай и пустыню от побережья Красного моря [Прусаков, 2015, p. 13–22]. По прочтении книги Уилкинсона у неискушенного в теме человека неизбежно сложится впечатление, что «отец египетской археологии» Флиндерс Питри непричастен к идее «династической расы». Автор утверждает, что эта «смелая теория» на самом деле зародилась в голове Винклера, научные взгляды которого испытывали постоянное влияние «мифа об арийской исключительности». Гипотеза создания цивилизации фараонов высокоразвитыми иноземцами гармонировала с мировоззрением, которое, делая упор на природное неравенство людей и целых народов, «соответствовало колониальному мышлению и находило особый отклик в нацистской Германии, где режим все больше увлекался извращенной идеологией расового превосходства». Среди многочисленных петроглифов, скопированных Винклером со скал египетских вади, Уилкинсон выделяет знаки, напоминающие свастику, которые немецкий ученый перерисовывал якобы «с наибольшим усердием». «У современного читателя записных книжек Винклера эта одержимость свастикой вызывает дискомфорт. Нацистская идеология явно запечатлелась в сознании Винклера». Именно он, убеждает нас Уилкинсон, первым заговорил о «расе господ» в контексте предположения об основании цивилизации древнего Египта «не “дикими” африканцами, а просвещенными завоевателями из “арийского” мира на востоке». Повторю: британец Уилкинсон, игнорируя заслуги своего именитого соотечественника Питри и прочие объективные факты, прямо называет эту расовую концепцию «теорией Винклера», идеологическая подоплека которой «привела Европу к краю пропасти» [Wilkinson, 2003, p. 18–26, 147, 187].

В свое время еще К. Бутцер, видный американский (немецкого происхождения) палеогеограф и геоархеолог [Butzer, 1964; 1971; 1976; 1995; 1998; Butzer, Hansen, 1968 и мн. др.], чья антинацистски настроенная католическая семья покинула Германию в 1930-е гг. [Doolittle, 2016, p. 11382], «напрасно искал» в публикациях Винклера с их корректной «нейтральной» антропологической терминологией дефиницию «раса господ» [Butzer, 2004, p. 119], каковая, я подтверждаю, там отсутствует. Зато у британца У. Эмери, младшего коллеги и «преемника» Флиндерса Питри на поприще египетской раннединастической археологии [Emery 1938; 1939; 1949; 1954; 1958], она фигурирует прямым текстом (“master race”, калька нем. “Herrenvolk”, они же протофараоновские «полубоги истории Манефона» или «спутники» Хора – обожествляемого фараона, «цивилизованная аристократия» и т.п.) [Emery 1961, p. 39–42, 112, 255]. Немецкий исследователь в данном случае имел все предпосылки не походить на «расистски ориентированных» британских современников-египтологов.

Винклер родился в 1900 г. в Бремерхафене в небогатой семье преподавателя технического училища; в 1917 г. добровольцем ушел в кайзеровскую армию, награжден железным крестом второго класса. После войны в 1919 г. он поступил в Геттингенский, откуда перевелся в Тюбингенский университет, где учился у крупного немецкого востоковеда Энно Литмана (который считал его одним из своих лучших студентов), но из-за нехватки средств был вынужден на время бросить учебу и искать работу. В 1922 г., работая шахтером на калийных рудниках Айслебена, Винклер вступил в коммунистическую партию Германии. Этот факт его биографии, как и брак с армянкой (также состоявшей в КПГ), аукнулся ему после прихода к власти национал-социалистов. В 1933 г. супруги Ханс и Айастан Винклеры были уволены из Тюбингенского университета с лишением преподавательской лицензии. Заступничество ряда немецких ученых и попытки реабилитации в глазах нацистского режима оказались тогда безуспешными «из-за политической и личностной оценки», данной Винклеру эсасовскими кураторами имперского образования⁵, и он отбыл в Лондон, приняв предложение возглавить археологическую экспедицию в пустыни Египта, которую задумал и профинансировал богатый британский ученый-химик и любитель «всего египетского» Роберт Монд [Winkler, 1938; 1939]. После смерти Монда в 1938 г. Винклер, не найдя для себя новых возможностей в Англии и опять очутившись «на грани профессионального краха» без средств к существованию, вернулся в Германию (его жена умерла в Женеве в 1937 г.). Благодаря знанию Востока он был зачислен в рейхсминистерство иностранных дел и затем назначен на должность атташе по культуре немецкого посольства в Тегеране, для чего ему пришлось вступить в нацистскую партию; однако «своим» в ней он, похоже, не стал: этому мешало коммунистическое прошлое, вызывавшее к нему недоверие у главарей рейха (в частности, о продлении его испытательного срока в НСДАП перед принятием на госслужбу распорядился лично Борман). После высылки немецких дипломатов из Ирана в 1941 г. Винклер был направлен в североафриканский корпус Роммеля, где служил в ранге зондерфюрера и в наступлении на Египет в 1942 г. получил тяжелое ранение; в 1943 г. он был демобилизован и переведен на дипломатическую работу в Испанию. В 1944 г., узнав о дезертирстве своего двадцатилетнего сына Хайко (впоследствии казненного гестапо), Винклер подал прошение об отправке на фронт простым солдатом (есть основания полагать, что это был не акт «арийского» патриотизма, а способ самоубийства). Согласно официальному уведомлению о смерти, Ханс Винклер погиб 20 января 1945 г. в Польше при обороне Торуня; его тело в условиях сокрушительного удара войск 2-го Белорусского фронта маршала К.К. Рокоссовского «не удалось эвакуировать с поля боя и захоронить» [Junginger, 1995].