Под цивилизаторством в данной статье понимается комплекс представлений и практик, посредством которых государство легитимирует модернизационные преобразования общества как процесс «приобщения к цивилизации», сочетая идеологию прогресса с механизмами административного управления и интеграции периферийных регионов. Идеи русского цивилизаторства широко обсуждались в прессе в 40–60-е гг. XIX в. Журналы «Отечественные записки», «Русский вестник», «Современник», «Русское слово» и такие публицисты, как Н. Чернышевский, И. Березин, А. Казембек, Н. Добролюбов, Н. Обручев, не видели перспектив преодоления странами Востока их кризисного, застойного состояния [Овсянников, 1989, с. 63]. В 1841 г. «Отечественные записки» отмечали, что «не без мудрого преднамерения поставило Провидение Россию между Европой и Азией; через Россию и посредством России пятьсот миллионов азиатцев ожидают и должны принять благодетельный свет человеческого образования» [Отечественные записки, 1841, № 5, с. 10]. В период завоеваний идеологи империи утверждали, что «страны Средней Азии почти с допотопного времени находятся в одинаковом состоянии» [Туркестанские Ведомости, 1870, № 13, 1 нояб.]. Невзирая на цивилизаторский дискурс официальной прессы и администрации, представители научного сообщества признавали историческую и культурную значимость региона: «Средняя Азия, в которой ищут колыбель индоевропейской отрасли человечества, и которая служит рубежом двух самостоятельных цивилизаций старого света — арийско-семитской и китайской» [Туркестанские Ведомости, 1875, № 20, 20 мая].

Концепт «русской гражданственности» служил центральным элементом имперского цивилизаторства в Средней Азии [Средняя Азия, 1870; Матвеев, 2024]. Под этим термином подразумевалась культурная ассимиляция местной элиты и интеграция региона в общеимперскую институциональную среду. Двадцать пять лет спустя после создания Туркестанского генерал-губернаторства местная газета «Окраина» писала:

«Не роль просветителей и цивилизаторов (собственно говоря, мы никого особенно не просвещаем и не цивилизуем) главная в деле движения наших границ к югу, а те экономические выгоды, какие дали бы нам южные страны» [Окраина, 1891, № 36, 22 марта].

Отношение к цивилизаторской миссии было разным: исследователи края (востоковеды, географы и миссионеры) и местные чиновники по-своему понимали и трактовали ее в Средней Азии.

Историография вопроса

В советской историографии широко обсуждался вопрос о степени развития среднеазиатского региона до его завоевания царизмом. Узбекские историки советского периода соглашались с тем, что перед завоеванием Средняя Азия находилась в глубоком кризисе и нуждалась в цивилизации и культурном прогрессе [Материалы, 1959, с. 8; Чехович, 1956].

В современной историографии концепция русского цивилизаторства рассматривается в неразрывной связи с проблемами колониализма, имперского строительства и национализма [Миллер, 2008; Цыряпкина, 2022], а также практиками русификации и «игнорирования» ислама [Бабаджанов, 2013]. Существуют также оригинальные трактовки русского цивилизаторства в регионе. Например, Е. Лейзерович утверждает, что «в Средней Азии скорее имело место не столкновение цивилизаций, а отказ от столкновения цивилизаций; культурные ценности автоматически взаимоотталкивались, не соприкасаясь» [Лейзерович, 2001, с. 41]. Проблемы просвещения и интеграции коренных народов в имперское пространство изучались Д. Васильевым и С. Любичанковским сквозь призму концепции аккультурации. [Васильев, 2019]. С. Горшенина опирается в своих исследованиях на методологию ориентализма и постколониализма. Согласно ее позиции, цивилизаторство «легитимизировало колониальные завоевания и навязывало туркестанской администрации определенные модели поведения, уже апробированные Европой» [Горшенина, 2007, с. 292].

В 90-е гг. XX в. зарубежные исследователи изучали уровень развития и культуры Средней Азии до ее завоевания русскими войсками. Э. Вейнерман в своих статьях раскрыл полемику об отсталости народов Средней Азии между московскими и периферийными историками [Weinerman, 1993]. В 2000-е гг. К. Померанц написал статью о цивилизаторской миссии России на Востоке [Pomeranz, 2005]. Англоязычные исследователи в своих трудах по Русскому Туркестану делают ударение на русификацию. «Большинство представителей царской империи понимали цивилизацию как продвижение русской культуры, – пишет У. Хофмайстер, – поэтому в русском дискурсе о Средней Азии пересекались семантические поля “цивилизации” и “русификации”» [Hofmeister, 2016]. А. Моррисон утверждает, что в отличие от других европейских держав российский империализм был более толерантным и ориентированным на ассимиляцию [Morrison, 2012]. Одной из значимых работ, посвященных культурному освоению «Востока», является исследование В. Тольц, в котором концепция ориентализма адаптирована к анализу азиатских территорий Российской империи [Tolz, 2005]. Э. Сандерланд обращает внимание на проблемы, возникавшие при столкновении имперского проекта аккультурации пространства империи и национального русского проекта национализации территории империи с помощью колонизации [Sunderland, 2003].

В постсоветской среднеазиатской историографии вопрос цивилизаторской миссии Российской империи в регионе изучается историками Б. Алимджановым, Б. Бабаджановым, У. Абдурасуловым и А. Джумаевым [Абдурасулов, 2013; Алимджанов, 2019, 2024; Бабаджанов, 2013; Джумаев, 2013; Babajanov, 2014]. Среднеазиатские ученые в основном изучают цивилизаторство через призму постколониальности и ориентализма.

В. Григорьев: сомнения в активной трансляции цивилизаторства в Туркестане

Известный востоковед Василий Васильевич Григорьев (1816–1881 гг.) был активно вовлечен в пограничные вопросы и проблемы цивилизаторства народов Востока [Абдуллаев, 2019; Сартори, 2015; Семенова, 2015]. Идеи и мировоззрение В. Григорьева подробно рассмотрены историком Н. Найтом [Knight, 2000]. По мнению Н. Найта, взгляды В. Григорьева не вписываются в жесткие рамки концепции ориентализма. Н. Найт пишет:

«…идеи и опыт В. Григорьева, на мой взгляд, позволяют поставить вопрос о применимости саидовской концепции ориентализма в качестве парадигмы для понимания отношений между академической наукой и имперским господством в России» [Найт, 2005, с. 324].

Здесь мы рассмотрим лишь некоторые идеи В. Григорьева, относящиеся к цивилизаторской политике в Туркестане. В 1867 г., во время активных походов имперских войск вглубь Туркестана, В. Григорьев писал открытые письма к редактору газеты «Москва». В своих письмах он рассуждает о цивилизаторстве и о русских интересах в Средней Азии. В. Григорьев сомневался, что имперская администрация сможет цивилизовать местные народы. В. Григорьев горько отмечал:

«А потом, с чего взято, что Азии нужна европейская цивилизация, что может быть усвоена ею эта цивилизация и обратиться ей во благо, а не убьет ее окончательно? Спрашивается еще, желает ли оно (т. е. население Средней Азии – Прим. авторов*) усвоить себе эту цивилизацию и процветать на европейский лад. Меня всегда поражала нелогичность европейской публицистики, горячо отстаивающей свободу личности, ужасающейся при мысли о вмешательстве правительства в дела домашнего очага, хотя бы и самыми благими намерениями, и в то же время, в области международного права, беззастенчиво проповедующей, что европейцы могут и даже должны заставлять азиатов жить не так как хотят они сами, а как угодно это европейцам»* [Москва, 1867, № 53, 3 марта].

В. Григорьев предлагал не заниматься цивилизаторством и не ломать местную культуру. Он настаивал на невмешательстве в религиозные практики местного населения и прекращении всяких попыток европеизации среднеазиатских народов. Позиция В. Григорьева легла в основу политики «игнорирования» ислама в Средней Азии. В. Григорьев как знаток Востока советовал имперской администрации «удержаться от цивилизационных и регуляризационных замашек», и тогда, по его мнению, «утомленные безурядицей народы Средней Азии сами станут проситься в подданство к Белому царю» [Москва, 1867, № 53, 3 марта]. Нужно отметить, что Н. Найт был не вполне точен, называя В. Григорьева «аномалией» в русском ориентализме. Взглядам В. Григорьева были в полной мере присущи характерные черты ориентализма. В частности, его приверженность идеям цивилизаторства, которые иногда называют упрощенными, как раз и подтверждает его принадлежность к общему имперскому дискурсу того времени. А «добровольное» принятие среднеазиатскими народами русского цивилизаторства, по мнению В. Григорьева, было лишь вопросом времени.

Н. Петровский: законность как база русского цивилизаторства в Туркестане

Николай Федорович Петровский (1837–1908 гг.) – русский дипломат, востоковед, археолог и исследователь Средней Азии, известный как консул в Кашгаре (1882–1903), где укреплял российское влияние в «большой игре» против Британии.

В 70-е гг. XIX в. Н. Петровский был специальным представителем Министерства финансов в Туркестанском генерал-губернаторстве, где контролировал расход средств. В своих письмах к Н. Ермакову Н. Петровский подробно описывал нравы местной администрации и предлагал собственные решения для улучшения управления краем. В 1872 г. Н. Петровский писал в одном из своих писем:

«Администрация Туркестанского края, о которой я, как человек и русский, не могу отзываться с похвалою, постоянно кричала и кричит о своем усердии в развитии промышленности и всяких других сил этого края, а между тем кроме самой безумной траты денег на награды, пособия и предприятия, затеваемые различными вылазами ради возможности поживиться на счет казны, ничего не сделала. Все здесь делается и делается так, чтобы било в глаза, а действительно скромно ведомые коммерческие дела не только не поощряются, а даже тормозятся» [ИВР РАН СПб. Архив Востоковедов, ф. 43, оп. 2, д. 6, л. 21–24].

Н. Петровский винит во всех провалах местную имперскую администрацию, которая не может справиться с местными делами и не знает, как управлять. Первый туркестанский генерал-губернатор К. Кауфман (1867–1881) в 1871 г. попытался создать Положение об управлении Туркестаном, но этот проект не был утвержден правительством. Как утверждает Н. Петровский в своем письме:

«Ни председатели, ни члены Комиссий решительно не знают к чему стремятся: к объединению ли края общими с Россией учреждениями или к местной обособленности, надо ли удерживать мусульманское право или вводить русское» [ИВР РАН СПб. Архив Востоковедов, ф. 43, оп. 2, д. 6, лл. 32-34 об.].

Далеко не все представители имперской администрации разделяли позицию Н. Петровского. В частности, его взгляды встречали оппозицию в окружении генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана, где к деятельности исследователя относились критически. Н. Петровский считал, что коррупция и разлад в управлении Средней Азией являются результатом военного управления. В неумелом управлении краем он обвинял высшее военное руководство империи. Н. Петровский постоянно критиковал местную имперскую администрацию и предлагал установить власть, которая основывалась бы на законности и праве. В этом должен был заключаться преобразующий потенциал русского цивилизаторства в Туркестане, который коренным образом отличал бы новый административный порядок от эпохи правления ханов. До конца жизни Н. Петровский считал правление Н. Кауфмана вредным для Туркестана, так как оно наносило ущерб русской власти в регионе:

«последние деяния Кауфмана граничили с безумием, и далее, не попав в дом сумасшедших, идти было некуда» [ОР РНБ, ф. 354, оп. 1, д. 93, лл. 1–3].

В 1882 г. Н. Петровского отправили в Кашгар в качестве посла. Оттуда он внимательно следил за положением в Ташкенте. В своем письме к Д. Кобеко Н. Петровский отмечает:

«Необходимо, во чтобы ни стало, устроить нашу окраину как можно скорее, ибо (опять таки между нами) здесь может настать такой порядок вещей, который затмит собою Кауфманский. М. Г. Черняев, к которому я питаю самое глубокое уважение и расположение, человек в административном деле совершенно неопытный. Если край не будет устроен, и действия Главного Начальника не будут введены в законную рутину (курсив – Авт.) , толку не будет» [ОР РНБ, ф. 354, оп. 1, д. 93, лл. 4-7 об.].

Законность, по убеждению Н. Петровского, была основой русского цивилизаторства в Средней Азии, и никакие комиссии и комитеты не могли ее заменить. В 1890 г. Н. Петровский писал Д. Кобеко: «В течение 25 лет самые существенные вопросы – поземельный, податной – остались неразрешенными и до сих пор находятся в великой сумятице» [ОР РНБ, ф. 354, оп. 1, д. 93, лл. 51–52 об.]. Административная нестабильность, обусловленная частой сменой генерал-губернаторов, личные амбиции местных имперских чиновников, коррупция и стремление выслужиться перед высшими столичными инстанциями были основными причинами провала русского цивилизаторства в Туркестанском генерал-губернаторстве.

В. Наливкин: отрицание полезности цивилизаторской миссии России в Туркестане?

О Владимире Петровиче Наливкине (1852–1918 гг.) написано довольно много и обстоятельно [Абашин, 2005; Лукашова, 1999]. В рамках данной работы мы обратимся лишь к тем его идеям, которые затрагивают концепцию имперского цивилизаторства. В течение 1913 г. он излагал свои мысли о результатах цивилизаторства на страницах газеты «Туркестанский курьер». В одном из номеров газеты он отмечал:

«ко времени завоевания нами Туркестанского края туземное, сартовское общество стояло уже на относительно высокой ступени общественности и культурности; что у него были уже общественные и иные идеалы, созданные общественным умом на почве сопоставления фактов жизни с учением ислама и с философскими идеями, проводившимися главным образом персидской литературой, издревле находившейся под сильным влиянием суфизма, некогда бывшего учением весьма либерального направления» [Туркестанский Курьер, 1913, № 1, 1 января].

Признавая наличие у коренного населения самобытной культуры и сложившегося общественного уклада, В. Наливкин в то же время подвергал резкой критике мусульманское духовенство. По его убеждению, деятельность последнего способствовала укоренению среди жителей лишь «показного благочестия и показной нравственности» [Туркестанский Курьер, 1913, № 6, 8 января]. Одновременно в среднеазиатском обществе, по мнению В. Наливкина, наблюдался рост недоверия населения к властям и духовенству. Все эти явления породили кризис в местном среднеазиатском мусульманском сообществе. В. Наливкин отмечал: «ко времени нашего прихода сюда, значительная расшатанность всего старого уклада» [Туркестанский Курьер, 1913, № 12, 15 января].

Главным недостатком русской администрации, согласно В. Наливкину, являлось незнание местных языков и опора на переводчиков «по большей части татар и оренбургских или сибирских киргиз [Султангалиева, 2009], не знакомых с местными наречиями, в значительной мере отличающимися от языков татарского и киргизского» [Туркестанский Курьер, 1913, № 19, 23 января]. Именно переводчики стали причиной коррупции и недоверия между местными жителями и имперской администрацией. В. Наливкин также указывал на предвзятость колониальной администрации в отношении коренного населения:

«Все сарты фанатики», «сарты весьма добродушны и гостеприимны», «сарты прекрасные садовники и конюхи!», «сарты не имеют никакого понятия об агрономии и животноводства!», «сарты чрезвычайно развращенный народ!», «до нашего прихода сюда сарты не знали ни пьянства, ни проституции!». Изо дня в день повторяя этот вздор, мы постепенно привыкали к нему, привыкали думать, что все таки кое-что знаем и смыслим» [Туркестанский Курьер, 1913, № 19, 23 января].

В. Наливкин с сожалением отмечает, что имперскую администрацию окружают сомнительные элементы местного сообщества. «Между нашим местным правящим классом и народом, – пишет В. Наливкин, – образовалась тесно сомкнувшаяся вокруг нас и разобщившая нас от народа и народной жизни стена, составившаяся из туземной администрации, торгашей и переводчиков» [Туркестанский Курьер, 1913, № 19, 23 января]. Именно эта «живая стена» мешала осуществлению цивилизаторства и развитию местной культуры. Сравнивая имперское управление с ханским периодом, В. Наливкин отмечает, что «главнейшие функции уездного начальника были очень близки к функциям ханского хакима (или бека)» [Туркестанский Курьер, 1913, № 26, 31 января]. Одним из положительных явлений он считает появление в Туркестане почты и телеграфа, которые произвели «впечатление на туземцев».

Н. Остроумов сторонник активного цивилизаторства

Н. П. Остроумов (1846–1930) – российский востоковед, историк, этнограф и исламовед [Флыгин, 2013]. Прибыв в Ташкент в 1877 г., он на протяжении многих лет служил в различных ведомствах Туркестанского генерал-губернаторства. В 1896 г. Н. Остроумов опубликовал брошюру, в которой вступил в заочную полемику с известным ученым и путешественником Н. Пржевальским. Брошюра Н. Остроумова была ответом на статью Н. Пржевальского «Современное управление Азией», напечатанную в «Русском вестнике» в 1886 г. [Пржевальский, 1886]. Дискуссия между Н. Остроумовым и Н. Пржевальским о кочевых народах Средней Азии отражает два противоположных взгляда. Пржевальский считал кочевников неспособными к восприятию европейской цивилизации, объясняя это их пассивностью, обусловленной природными условиями. Остроумов же опровергал эту точку зрения, утверждая, что народы Азии обладают потенциалом к развитию при наличии благоприятных условий [Остроумов, 1896].

Остроумов критиковал мнение Пржевальского о «ленивости» и «нравственной разнузданности» азиатских народов, утверждая, что их образ жизни обусловлен климатическими и природными условиями, что позволяет им избегать борьбы за существование, характерной для европейских народов. Пржевальский признавал, что, несмотря на отставание в умственном развитии, кочевники превосходят оседлые народы в плане семейных ценностей, искренности и мягкости взаимоотношений внутри семьи. Он утверждал, что народы Средней Азии не способны усвоить европейскую культуру, называя кочевников «ребенком, а порой и идиотом» в цивилизационном смысле.

Остроумов не соглашался с этим, приводя примеры выдающихся монгольских и тюркских правителей, а также наблюдения других исследователей, подтверждающих интеллектуальный потенциал этих народов. Кроме того, Остроумов опровергал мнение Пржевальского о том, что «монголам и номадам свойственно прирожденная трусость». Остроумов пишет:

«Неужели Чингизхан и ему подобные монголы были трусы и глупцы? И вообще военные походы и завоевания, совершенные монголами и другими среднеазиатскими кочевниками, свидетельствуют о несомненной их храбрости» [Остроумов, 1896, с. 3].

Пржевальский считал, что кочевники не нуждаются в интеграции в цивилизованный мир, так как их образ жизни приносит им счастье. Он утверждал, что европейская цивилизация не является универсальной моделью, подходящей для всех народов [Остроумов, 1896, с. 3]. Согласно Остроумову, кочевые народы воспринимаются европейцами как «дикари» не из-за их реального культурного уровня, а из-за религиозных и цивилизационных различий. Он утверждал, что их интеграция в христианскую традицию приблизит их к европейской культуре [Остроумов, 1896, с. 3, с. 15-16].

Данная дискуссия иллюстрирует противостояние имперской позиции в отношении кочевых народов и более гуманистической позиции, признающей их потенциал к развитию.

В 1916 г. Н. П. Остроумов направил министру народного просвещения А. А. Рачинскому записку под заглавием «К вопросу об инородческом образовании в Туркестанском крае». [РГИА, ф. 733, оп. 177, д. 278, л. 1]. К этому времени он занимал пост директора Туркестанской учительской семинарии и курировал выпуск газеты «Туркестанские ведомости» на узбекском языке. В 1915 г. исполнилось 50-летие взятия русскими войсками Ташкента. По этому поводу Н. Остроумов отмечал, что

«за это довольно продолжительное время у туземцев появились и выросли два новых поколения, которые уже не знали жестокого ханского управления. Немногие из этих новых поколений пользовались русским образованием в русско-туземных школах» [РГИА, ф. 733, оп. 177, д. 278, Л. 1-3].

В своей записке Н. Остроумов перечислял все блага, которые принесла русская власть местному населению: мир и спокойствие, неприкосновенность религии, развитие торговли и промышленности. Несмотря на все выгоды от русского управления, местное население «особой близости и преданности к русским не проявляет». Основными возмутителями спокойствия, по мнению Н. Остроумова, были муллы-фанатики. Невзирая на весь 50-летний провал русифицирования Туркестана, Н. Остроумов верил, что потенциал русского цивилизаторства еще не исчерпан. Для этого, по его мнению, нужно было открыть университет в Ташкенте и усилить контроль над местными национальными школами, которые служили «турецким интересам». Н. Остроумов понимал русское цивилизаторство как русифицирование местного оседлого населения и активное миссионерство среди кочевых народов.

Заключение

Современные западные историки констатируют неудачу русской цивилизаторской политики в Средней Азии. Свидетельствами затяжного кризиса они считают два события: восстание Дукчи-ишана в 1898 г. [Алимджанов, 2019] и массовые выступления по всему Туркестану против мобилизации в 1916 г. [Котюкова, 2011]. По мнению британского историка А. Моррисона, восстание Дукчи-ишана послужило толчком к возникновению панических настроений в имперской администрации. Это вынудило власти отказаться от реальных шагов по реформированию региона из опасения новых протестов мусульманского населения [Моррисон, 2013].

С другой стороны, А. Моррисон не учитывает тот факт, что туркестанская администрация практически не пыталась активно проводить цивилизаторскую политику. Во многом восстание Дукчи-ишана оправдывало бездействие властей в культурной сфере. По мнению современных историков, события 1916 г. в Туркестане ставят жирную точку в цивилизаторской миссии Российской империи в регионе. Однако, если опираться на записки современника этих событий Н. Остроумова, складывается впечатление, что цивилизаторство только начинается, а не завершается в 1916 г. Остроумов до конца оставался приверженцем жесткой версии цивилизаторства народов Средней Азии. В то же время В. Наливкин после 1906 г. значительно сомневался в пользе и осуществимости русского цивилизаторства в Туркестане. Согласно Н. Найту, фигура В. Григорьева не вписывается в стереотипный образ сторонника жесткого и активного цивилизаторства [Найт, 2005]. Григорьев ратовал за медленные и осторожные действия в сфере культуры, полагаясь на исторические процессы и удачный случай. Н. Петровский видел основу цивилизаторства в законности и русских институтах, критикуя коррупцию в Туркестане и военное управление как барьеры для реформ.

Характерно, что теоретические концепции, бурно обсуждавшиеся в прессе и в высших правительственных кругах, далеко не всегда находили прямое воплощение в управленческой практике. Русское цивилизаторство в Средней Азии заключалось прежде всего в дискуссиях имперских востоковедов и исследователей, подготовивших почву для последующих советских культурных экспериментов в регионе.