Противостояние Российской империи и имамата – государственного образования горцев Дагестана и Чечни в 1820–1850-е гг. – является обширной и многогранной темой для научных изысканий. Источниковая база данной проблематики также выделяется своим обилием. Особую категорию составляют источники личного происхождения. Мемуары участников Кавказской войны составляют значительный корпус материалов. При этом львиная доля подобных сведений принадлежит перу русских военных и административных чинов.
Распространенным явлением среди русского офицерства было стремление попасть на Кавказ с целью скорейшего продвижения по службе и получения наград. Такой подход определял соответствующее видение противника в лице немирных горцев. Мемуары военных чинов изобилуют данными о сражениях, военных кампаниях и походах. Они помогают восстановить событийный ряд эпохи. Однако внутренняя жизнь горцев имамата, их взаимоотношения на бытовом уровне, их взгляд на русских и на войну, как правило, оставались не раскрытыми. Внимание русских мемуаристов и дореволюционных исследователей привлекали фигуры горцев, занимавших руководящие должности (имамы, наибы, шейхи), однако персоналии низового уровня по объективным причинам не были доступны авторам. В какой-то мере компенсировалось это русской литературоцентричной культурной традицией, которая демонстрировала пример описания Кавказа и его обитателей в духе романтизма (А.А. Бестужев-Марлинский, А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, отчасти Л.Н. Толстой и др.). Пасторальные сюжеты, благородство и отвага, коварство и любовь – вот основные мотивы при описании Кавказа русскими писателями. В этом было крайне мало от объективного взгляда на действительность, что является неотъемлемым инструментом исторической академической науки.
Воспоминания русских подданных, оказавшихся в силу различных обстоятельств среди горцев, проливают свет на многие вещи, доступные лишь тем, кто своими глазами видел и своей кожей ощутил все «прелести» воли/неволи в горах [Орбелиани, 1969; Клингер, 1869; Вердеревский, 1856]. Однако особое место занимают сведения поляков, бывших как на русской службе, так и последовательных инсургентов и борцов с царской Россией. Они оставили сведения о годах своего пребывания на Кавказе [Лапинский, 1995; Гралевский, 2023]. Рецензируемая книга является продолжением публикации мемуаров выходцев из Польши, которая осуществляется за счет средств Министерства науки и высшего образования Польши в рамках программы «Наука для общества» (Nauka dla Społeczeństwa). Данная книга была выпущена в Тбилиси бумажным тиражом и доступна для отечественных исследователей большей степенью в электронном виде. Автором перевода польского текста является Е. Кузавлева-Адамчевская, а авторами-составителями – П. Адамчевский и В. Цабан.
Большую часть от объема издания занимают воспоминания Кароля Калиновского о его военной службе на Кавказе и о плене у Шамиля. Тексту мемуаров предшествует ряд кратких, но емких по содержанию очерков, раскрывающих особенности «польского вопрос» в период Кавказской войны.
В первом очерке дается краткий обзор биографии автора мемуаров. Будучи членом антиправительственной организации «Содружество польского народа», К. Калиновский был арестован, а после освобождения продолжил свои сношения с различными кружками, находящимися на подпольном положении. В силу этих обстоятельств в 1844 году он был взят под стражу и в числе прочих польских инсургентов, был отправлен в качестве пополнения в Отдельный Кавказский корпус. Составители издания указывают на расхождение фактов биографии, изложенных автором с деталями, которые содержатся в работе польского историка В. Сливовской. Фиксация этих расхождений позволяет читателю настроится на критический лад при дальнейшем чтении собственно мемуаров.
Далее представлен обзор истории публикации труда К. Калиновского в Польше, справедливо указывается на ценность мемуаров как источника по истории Дагестана и Чечни в силу специфики положения К. Калиновского среди горцев. После принятия ислама (как не вспомнить здесь религиозный маркер идентичности в русско-польских отношениях) он получил свободу передвижения по имамату и ему стали доступны те вещи, которые оставались вне поля зрения русской администрации. Однако есть смысл добавить, что имеющийся в фондах РГВИА экземпляр воспоминаний К. Калиновского не единственный текст польского пленного, доступный отечественным историкам. Так, Б.И. Гаджиев сообщает, что первый перевод на русский язык с польского оригинала (Мемуары моей военщины на Кавказе и плена у Шамиля от 1844 по 1854 гг. Варшава, 1883.) был сделан в 1980-е гг. Львом Федосеевичем Зайцем. Обширные фрагменты этого перевода были опубликованы Гаджиевым [Гаджиев, 2005, с. 17–36].
Следующий очерк рассматривает мемуары К. Калиновского в контексте польско-кавказского сотрудничества против России. Эта важная концептуальная составляющая не только польской историографии, которую анализируют составители, но и советского дискурса о «прогрессивности борьбы народов империи против самодержавного гнета». Добавим от себя, что и современная региональная историография не свободна от подобных построений. Тем актуален демонстрируемый в очерке анализ данного феномена. Составители убедительно показывают, что мифологема польско-кавказского единства весьма эфемерна при подробном разборе и жива (проявляет живучесть) лишь в трудах историков, писавших в годы существования ПНР (советский период) в конъюнктурно-идеологическом ключе.
Логическим продолжение является информация об оценке численности и значении поляков в войске Шамиля. Исходя из данных о том, что численность выходцев из Царства Польского в русских воинских частях на Кавказе не превышала 20 %, авторы-составители делают аргументированный вывод, что наиболее вероятной численность польских пленных у горцев не превышала 400 человек. Действительно, русские перебежчики представляли интерес для командования и правящих групп имамата. С технической точки зрения люди с европейским образованием могли оказать помощь в артиллерийском деле, фортификации. Источники фиксируют использование горцами дезертиров в этих целях. Однако говорить о значимом вкладе этнических поляков в этом смысле не приходится.
Рассматривая вопросы религиозного и цивилизационного различия горцев и России и восприятие этих вопросов в мемуарах К. Калиновского, составители отмечают, что веротерпимость в имамате носила относительный характер и христиане-пленные испытывали давление и подвергались травле за свою веру, в то время как свободой исповедания, а также свободой винокурения, запрещенного в имамате, пользовались дезертиры. В свою очередь поляки на русской службе (И. Яворский, С. Пилат) разделали идею цивилизаторской миссии России и в этом плане были соратниками и единомышленниками русской военной администрации.
Касательно масштабов дезертирства поляков из русских войск авторы приводят ценные сведения, которые позволяют сделать выводы о наличии еще очередного стереотипа о якобы массовости этого явления. Развенчивается некая априорность в восприятии поляка как завзятого демократа, только и думающего как бы присоединиться к горцам и не жалея живота своего воевать с «клятыми москалями». В 1830-е гг. в среде польской аристократической эмиграции в Париже (политики «Отеля Ламбер»), предводительствуемой А.А. Чарторыйским, был оглашен проект о создании 18-тысячной армии на Кавказе из польских дезертиров, которые при поддержке Высокой Порты и Лондона смогли бы нанести поражение России. Эта мистификация служила оправданием трат поиздержавшихся в эмиграции шляхтичей перед Чарторыйским, который взял на себя бремя финансирования соплеменников за рубежом. Авторы-составители проводят взвешенную линию, освещая столь плохо документированную историю как масштабы дезертирства. С одной стороны, отмечается, что ряд командных чинов (М.Я. Ольшевский, П.Х. Граббе) высказывали предвзятое мнение о поляках, служивших под их началом. Примечательно, что генерал Ольшевский сам был польского происхождения и видеть в нем полонофоба не следует. С другой стороны, генерал Г.И. Филипсон писал, что поляки в его частях вполне лояльны и не чаще русских дезертируют. Резонно предположить, что истина лежит посередине. Находясь во многом не по своей воле в рядах Русской армии, поляки, многие из которых были участниками восстания 1830–1831 гг. (Ноябрьское восстание), не горели желанием воевать. Однако со временем, неся службу бок о бок с русским солдатом, они невольно проникались общим для русского воинства духом, а продвижение по службе как социальный лифт нередко было стимулом для верной службы царю. Как пишут в следующем очерке составители: «Преобладало мнение, что самый верный способ вернуться – это добиться офицерского звания. Его получали все дворяне по происхождению за малейшие военные заслуги» [Адамчевский, 2025, с. 48]. Это подтверждается многочисленными примерами из биографий польских деятелей на русской службе, которые приводят в пример авторы.
Завершается вводная часть очерком, в котором делается подсчет численности польских выходцев в кавказских войсках и потерям среди них. Авторы отталкиваются от сводной работы по потерям Русской армии, составленной А.А. Гизетти [Гизетти, 1901] и подвергают критике крайне завышенные цифры потерь, приводимые в другой польской мемуарной работе за авторством М. Гралевского (500 тысяч!) [Гралевский, 2023, с. 582]. Таким образом, создается целостное впечатление о польском вопросе в русских войсках, и воспоминания Кароля Калиновского ложатся на подготовленную для восприятия почву.
Стоит отметить высокое качество перевода на русский язык польского текста. Воспоминания К. Калиновского читаются как приключенческое произведение. В этом беллетризированном жанре имеется и слабая сторона как источника. Многие перипетии личного характера, любовная линия и ее трагичный исход видятся типичным романтическим повествованием, которое усиливается отсылкой к тому, что все это пишется на основе реальных событий их непосредственным участником. Однако верифицировать их нет никакой возможности, что снижает их ценность.
В задачи рецензии не входит пересказ воспоминаний, важным является то, что сведения К. Калиновского на русской службе проливают свет на важный и трагический эпизод Кавказской войны – Даргинскую экспедицию – участником которой оказался автор [Адамчевский, 2025, с. 79–89]. По ходу повествования К. Калиновский пишет «наши воины», имея в виду русские войска, т.е. он полностью ассоциировал себя с русским воинством [Адамчевский, 2025, с. 83].
Также заслуживает внимания описание К. Калиновским похода имама Шамиля в Кабарду в 1846 г. [Адамчевский, 2025, с. 83]. Эти события весенне-летней кампании в свое время были предметом нашего изучения.
Дальнейшие события, а именно пленение и нахождение на территории имамата сначала в качестве раба, а затем освобождение после принятия ислама, дружба с чеченской семьей и трагическая история любви перемежаются с описанием быта, одежды, культурных и религиозных особенностей, психологического склада представителей горских народов Дагестана и Чечни.
Издание не свободно от слабых мест. Комментарии издателей в постраничных сносках явно диссонируют с прекрасным переводом. Изданный на русском языке труд не стыкуется с русской традицией именования персоналий с упоминанием отчества. Данное обстоятельство является дополнительным уточнением для поиска информации о той или иной исторической личности. К сожалению, авторами взята за принцип иностранная манера именования, что не вполне приемлемо для русскоязычного издания. Порой комментарии смотрятся излишними: на с. 89 на наш взгляд не имело особого смысла указывать, что фураж – это корм для лошадей. А порой кажется, что комментарий настолько неполон, что в пору усомниться в компетентности составителей. Так, на с. 83 в сноске идет речь о феномене мюридизма, причем указывается на такую трактовку данного термина как «течения в суфизме». В то время как в отечественной и зарубежной историографии имеется довольно обширны список трудов, в которых разграничивается движение за внедрение шариата и ведение газавата против России (собственно мюридизм) и суфийское направление ислама, представленное тарикатом Накшбандийа-Муджаддидийа-Халидийа.
Публикация воспоминаний К. Калиновского представляет значительный научный интерес как с точки зрения расширения источниковой базы, так и с позиции освещения польской проблематики в войнах на Кавказе в имперский период. Будем надеяться, что следующее издание устранит те погрешности, что были допущены при комментариях в рецензируемой книге.