ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ ПО АРХИТЕКТУРЕ ЗАПАДНОЙ АФРИКИ

В письменных источниках первые упоминания об архитектурных сооружениях на территории Мали датируются XI в.: ал-Бакри упоминает об о городской застройке столицы средневековой империи «из камня и дерева ас-синт», о царском дворце с купольной беседкой, и об арочных постройках вокруг него [Древние и средневековые источники по этнографии и истории народов Африки южнее Сахары, т. 2, 1965, с. 181]. Аль-Идриси очень кратко описал «основательно построенный и прочно сделанный дворец на берегу Нила¹, жилые помещения которого украшены разного рода скульптурой, рисунками и стеклянными окнами», построенный «в 510 году после светоча хиджры²» [Древние и средневековые источники по этнографии и истории народов Африки южнее Сахары, т. 2, 1965, с. 286].

Первым из европейцев архитектуру и городскую застройку типичного малийского города обрисовал Мунго Парк. Рассказывая о г. Сегу, Мунго Парк описал двухэтажные дома, «мавританские мечети» и «улицы, хотя и узкие, но достаточно широки для любой полезной цели в стране, где колесные экипажи совершенно неизвестны» [Park, 1816, p. 195]. Мунго Парк упоминает и о сельской архитектуре, весьма отличной от городской: «При строительстве своих жилых домов мандиго³ также следуют общей практике африканских народов этой части континента, довольствуясь маленькими и неудобными лачугами. Круглая глинобитная стена высотой около четырех футов, на которой установлена ​​коническая крыша из бамбуковых прутьев, крытая травой, образует как дворец царя, так и лачугу раба» [Park, 1816, p. 22].

Следующим европейским путешественником, посетившим территорию Мали, стал Рене Кайе, который оставил монументальное трёхтомное сочинение «Дневник путешествия в Тембокту и Дженне в Центральной Африке, которому предшествовали наблюдения, сделанные среди мавров бракна, налу и других народов; в течение 1824, 1825, 1826, 1827, 1828 гг.» [Caillié, MDCCCXXX]. Во II томе содержится множество описаний архитектурных сооружений, от весьма нелицеприятной характеристики знаменитой мечети XVIII в. в Саматигила [Caillié, MDCCCXXX, II, p. 100] (теперь на крайнем северо-западе Кот д’Ивуар, на стыке границ Кот д’Ивуар, Мали и Гвинеи), до описания старой мечети в Дженне, уже заброшенной ко времени визита Кайе [Caillié, MDCCCXXX, II, p. 206]. Сразу после завоевания Сегу Эль-Хадж Омаром, в долине Нигера побывал капитан-лейтенант Эжен Маж [Mage, 1868]. В его книге описаний архитектуры как таковых очень мало, однако есть 81 ксилография, выполненная по рисункам автора.

По-настоящему первооткрывателем архитектуры Мали для Европы стал французский журналист и путешественник Феликс Дюбуа (1862-1945). Он-то и развил идею о египетском источнике западноафриканской архитектуры, о чём мы подробно поговорим в следующем разделе.

До начала 60-х гг. прошлого века исследования западноафриканской архитектуры появлялись в печати, но в небольшом количестве. Здесь следует отметить труды шведского исследователя Тора Энгестрёма [Engeström, 1955; Engeström, 1957; Engeström, 1959]. Видимо, он был первым, кто связал характерный декор западноафриканской архитектуры с техникой строительства [Engeström, 1955, p. 122] и усомнился в прямой связи Суданского стиля с исламом [Engström, 1959, p. 64].

В литературе, посвящённой архитектуре Мали и всего Западного Судана, особняком стоят имена двух исследователей – Сьюзен Деньер и Лабелль Пруссен. Деньер «Традиционная африканская архитектура в исторической и географической перспективе» первой исчерпывающе полно описала признаки Суданского стиля: плоскую с парапетом или коническую крышу, деревянный каркас и использование сырцовых кирпичей разной формы в качестве основного строительного материала [Denyer, 1978, p. 160]. Сложился Суданский стиль, по мнению С. Деньер, задолго до появления в Западной Африке ислама.

Другая исследовательница, сыгравшая, несомненно, выдающуюся роль в изучении архитектуры Мали и всего Западного Судана – Лабелль Пруссен. Её многочисленные работы, посвящённые архитектуре Мали и всего Западного Судана, начали публиковаться с конца 60-х гг. прошлого века [Prussin, 1968; Prussin, 1969; Prussin, 1970; Prussin, 1974; Prussin, 1982; Prussin, 1986; Prussin, Prussin, 2008]. Лабелль Пруссен принадлежит гипотеза о связи Суданского стиля с миграциями мусульман (торговцев-диула) [Prussin, 1970, p. 12-19, 64-67].

Из опубликованных относительно недавно работ по архитектуре Мали следует отметить монументальную, прекрасно иллюстрированную монографию Вольфа Шийнса «Народная архитектура догонов в Мали. Типологическая эволюция и будущее всемирного наследия», до сих пор остающуюся наиболее обстоятельным трудом, посвящённым архитектуре этого народа [Schijns, 2009].

ЕГИПЕТСКИЙ МИРАЖ

Первым о связи древнеегипетской архитектуры с малийской кратко высказался капитан-лейтенант Эжен Маж. В его книге есть изображение «общественного дома» народа сомоно, который Маж описывает как «своего рода сарай для ремонта сетей и разделки рыбы», который «своей архитектурой напоминает египетские дворцы» [Mage, 1868, p. 377].

Всерьёз об «отпечатке Египта» на архитектуре принигерских городов заговорил только французский путешественник и журналист Феликс Дюбуа. Он очень внимательно отнёсся к традиционному строительству, прекрасно осознавая приспособленность его к местным природным условиям и связь техники строительства со стилем: «В тропиках удобное или высококачественное жилье в первую очередь должно обеспечить тень и прохладу. Местные архитекторы решают эту задачу благодаря строительству домов с внутренним двором и толстыми стенами, почти слепыми, с крошечными и очень редкими окнами. Отсюда и плоские террасные крыши, на которых проводят теплые ночи, что являются естественным результатом массивности построек. Очарование стиля Дженне заключается в том, что там сумели придать тяжести этих масс некое величие, не лишенное благородства и гармонии» [Dubois, 1911, p. 186]. В статье, опубликованной в Фигаро 27 июля 1895 г. Дюбуа первым обратил внимание на сходство долин Нила и Нигера [цит. по: Dubois, 1911, p. 24], что, по его собственному выражению, вызвало «взрыв смеха в стане пессимистов и Тартаренов из Тараскона» [Dubois, 1911, p. 25, 26]. Двумя годами позже, характеризуя архитектуру г. Дженне, Дюбуа писал: «Наконец я припоминаю эти величественно массивные формы; и воспоминание это доносится до меня с другого края Африки. Их прототипы возвышаются на берегах другой великой реки, но никакая жизнь не связана с их образом. Это мертвые города, или, скорее, города мертвых; ибо именно в безжизненных городах фараонов и их гипогеях, именно на руинах Древнего Египта в долине Нила я прежде уже встречал это искусство» [Dubois, 1897, p. 86]. Поэтому-то нет ничего удивительного в том, что своей реконструкции первой мечети Дженне он придал откровенно «мастабообразный» характер (Рис. 1).

Не один только Дюбуа был уверен в том, что архитектура Дженне и др. городов связана с Древним Египтом: в 1907 г. британец Арнольд Ландор отметил египетское влияние на архитектуру Мали [Landor, 1907, t. 2, p. 403, 404], а в 1912 г. о том же писал Луи Соноле, который усматривал его не только в Дженне: «Рассмотрим, например, Сегу, бывшую крепость Амаду, захват которой потребовал от наших войск столько мужества и решительности. Все важные дома в городе построены по единой модели. Над входными воротами возвышаются четырехугольные пирамиды, обрамленные пилястрами в форме усеченных пирамид. Линии прямые и симметричные. Все это вызывает в памяти далекие и смутные воспоминания о Древнем Египте времен фараонов» [Sonolet, 1912. p. 114].

К настоящему времени «египетская» гипотеза происхождения западноафриканской архитектуры имеет только историографическое значение; теперь-то понятно, что история последней восходит, по крайней мере, ко II тыс. до н. э., к культуре Тишит, которая существовала на пространстве от юго-восточной Мавритании до Мема в Мали в 1900 до н. э. – 400 г. н.э. (см. Карта 1). По мере высыхания Сахары, её носители перемещались по направлению к реке Сенегал и к излучине Нигера, где, благодаря этой миграции, возникли первые крупные поселения. Они и стали ядром последующих великих империй Сахеля. Однако было в египетской гипотезе и вполне рациональное зерно – а именно, замечание Дюбуа о сходстве между долинами Нила и Нигера, что привело к использованию одних и тех же строительных материалов, и, соответственно, к возникновению сходных форм в строительстве.

Но в рассуждениях о древнеегипетском происхождении западноафриканского зодчества уже ясно прослеживается и другая мысль, которая, как мы увидим, в том или ином виде будет регулярно возникать на страницах европейских публикаций: «сами они не могли построить ничего, кроме примитивных глинобитных хижин».

ИСЛАМ И СУДАНСКИЙ СТИЛЬ

В отличие от «египетской», «исламская» гипотеза происхождения западноафриканской архитектуры выглядит вполне обоснованной. Так, не вызывает никаких сомнений, что ислам действительно обогатил архитектуру Мали новым для неё типом сооружений, – мечетью, – причём, совершенно определённой её разновидностью, т.н. «арабской», или «колонной» мечетью с большим прямоугольным двором с примыкающим к нему гипостильным залом. В Западной Африке этот тип благополучно доживает до XXI в.

Самым ранним ныне известным памятником мусульманской архитектуры Мали является «дворец» в Древнем Гао (в будущей столице державы Сонгай). Раскопки, предпринятые там в 2001-2009 гг. Соишира Такезава, Тереба Тогола и Мамаду Сиссе, открыли крупные сооружения из камня, сырцового и обожжённого кирпича, построенные около 900 г. Они представляют собой длинные узкие помещения, но также гипостильный зал, который, предположительно, представляет собой одну из самых ранних мечетей в Западной Африке. Однако в этом сооружении отсутствует михраб, обязательный элемент в архитектуре мечетей. Поэтому-то постройки в Древнем Гао могут быть интерпретированы по-разному – «как “рынок”, “дворец” или, возможно, просто элитная городская застройка», причём, «элитный характер этих зданий дополнительно подтверждается двумя внушительными входами, один из которых окружен массивными столбами из обожженного кирпича», а колонны «могли быть просто средством создания большéго (дворцового?) пространства» [Donnay, MacDonald, 2019, p. 14].

Вероятно, чуть позже «дворца» в Гао была построена большая колонная мечеть в Кумби Сале (46 × 23 м). В западной, до сих пор не раскопанной её части, скорее всего, находился большой двор, такой же, как в мечети Дженне (Рис. 2). Раскопки Раймона Мони 1950 года [Mauni, Thomassey, 1951] раскрыли михраб, который трижды перестраивался в X-XV вв. В конце XI- начале XII в. мечеть была значительно расширена.

Самым же известным и до сих пор непонятным зданием Кумби Сале остаётся Гробница с колоннами. Впервые она была описана Альбером Боннелем де Мезьером в 1914 году (но опубликована только в 1923: [Bonnel de Mézières, 1923]), когда она была ещё в приличном состоянии (сейчас гробница практически разрушена). Она была окружена шестью квадратными концентрическими оградами с несколькими воротами и занимала площадь около 6 гектаров. Центральной её частью была каменная конструкция размером 5×5 м, с углами, ориентированными по сторонам света, и с круглой каменной колонной в каждом углу. Изначально все стороны этого склепа имели входные проемы, но позже два из них были засыпаны. От юго-западного входа лестница из обожженного кирпича вела в подземную камеру с тремя погребениями, чьи стены этой камеры были покрыты белой штукатуркой с красной росписью (не сохранилась). При помощи радиоуглеродного анализа погребения были датированы промежутком между 1050-1200 гг. План центральной части Гробницы с колоннами удивительно близок плану мавзолея Саманидов в Бухаре, построенного на рубеже IX и X вв. (т.е. обе постройки разделяют около ста лет). За один век культурная информация с востока мусульманского мира вполне могла достичь юго-западной его оконечности, т.е. влияние мавзолея Саманидов на Гробницу с колоннами вполне возможно. В то же время, Кло Капель и группа исследователей предположила, что это сооружение могло быть связано и с местными доисламскими обычаями [Capel et al, p. 2015, p. 74]. Но в любом случае, Гробница с колоннами с предыдущей и с последующей историей архитектуры Мали никак не связана.

Сейчас в архитектуре Мали и во всей Западной Африке господствует т.н. Суданский стиль. Он подразделяется на Марокканский стиль и Стиль тукулёров, из самих названий которых следует, что своим происхождением они обязаны мусульманам с севера и крайнего запада Африки. Наиболее вероятная дата возникновения первого – начало-середина XVII в., когда территория Мали находилась под марокканской оккупацией. Второй, если судить по его названию, не мог возникнуть ранее 1862 г., когда практически весь юг Мали вошёл в состав теократической империи Тиджанийя, основанной Эль Хадж Омар Таллем. Но в марокканском стиле единственные действительно марокканские черты – очень характерные двери и окна, которые можно видеть только в Дженне, Тимбукту, Мопти и в отдельных сооружениях в других городах, явно построенных под влиянием архитектуры Дженне. Эти детали действительно имеют марокканское происхождение. Но массивные кубические объёмы зданий в Марокканском стиле с характерными стенами, расчленёнными тонкими пилястрами, появились в Дженне задолго до марокканцев…

Дело в том, что дома в деревне Буну (Bounou) на севере нагорья Бандиагара в культурно-исторической области Ловель Геу (Lowel Gueou) обнаруживают поразительное сходство с постройками в Марокканском стиле в Дженне, но без «марокканских» деталей – окон и характерных дверей (Рис. 3). Часть населения Ловель Геу, джанаге, или дженненке, т.е. «люди Дженне» (яз. бозо и бамананкан), мигрировала на нагорье Бандиагара, скорее всего, в XV в. [Blom, 2011, p. 64], т.е. минимум за сто лет до начала марокканской оккупации. Правда, такие дома можно видеть только в д. Буну. В соседних деревнях, жители которых по происхождению тоже связаны с Дженне, этот стиль не фиксируется.

Что касается Стиля тукулёров, то и в этом случае есть очень веские основания предполагать, что возник он задолго до завоевания Дженне Эль-Хадж Умар Таллем. Во-первых, та архитектура тукулёров, что существовала у них до начала джихада, представлена, по крайней мере, в одном памятнике – в деревне Альвар (Хальвар) на границе между Сенегалом и Мавританией, на родине Эль Хадж Умар Талля, сохранилась мечеть, построенная ещё при его жизни. Как и следует ожидать от архитектуры тукулёров, она полностью лишена какого-либо «греховного» декора, в отличие от Стиля тукулёров в Дженне и Мопти.

К ней-то и следует присмотреться очень внимательно. Дело в том, что, как видно на Рис. 4, фасады домов, построенных и в Марокканском стиле, и в Стиле тукулёров, осознаются в антропоморфных образах. Об этом говорят названия элементов декора: sarafar har – «взрослый мужчина», sarafar woy – «взрослая женщина», sarafar ydie – «ребёнок», sarafar fuula – «щляпа взрослого мужчины». Есть и зооморфный образ (musi bumo – «голова кошки»). Таким образом, в Мали архитектурные детали осознаются в понятиях системы родства: дом как целое представляет собой традиционную семью, а на фасад выносится её зримое и осязаемое обозначение.

Именно в Стиле тукулёров антропоморфизм архитектуры доводится до высшей черты. Так, дом в Мопти, расположенный напротив мечети, представляет собой схематичное, но ясно читаемое изображение личины: выступающий вперёд массивный портал образует рот, а окна – глаза. Есть даже нос, в виде тонкого полупилястра между окнами (Рис. 5). Можно даже предположить, что фланкирующие портал тонкие пилястры, имеющие продолжение в виде невысоких пинаклей, представляют собой ни что иное, как предельно схематичное изображение поднятых вверх рук. Если это так, то порталы имеют аналогии в старой скульптуре дженненке, и та же композиционная схема характерна и для скульптуры догонов XIX-XX вв.

Наиболее веский аргумент в пользу дотукулёрского происхождения Стиля тукулёров можно видеть в мечети в Дженне. Несмотря на многочисленные упоминания о ней в Суданских хрониках, о её облике там нет ним слова. Первым описал её только Рене Кайе. В 1828 г. он застал её уже в довольно плачевном состоянии, поскольку за десять лет до его визита город был захвачен Секу Амаду, который украшательства в архитектуре отнюдь не поощрял, и мечеть была заброшена. Вскоре после того, как в апреле 1893 г. французы захватили Дженне, была сделана фотография, запечатлевшая руины старой мечети (Рис. 6). В то время по ним ещё можно было составить представление о характере её декора. Примерно в том же состоянии её застал и Феликс Дюбуа, который посетил Дженне в 1896 г. Наконец, в 1906 г. французские власти Дженне начали строительство новой мечети на месте первой постройки XIII в. Строительство шло под руководством вождя каменщиков Дженне Исмаила Траоре.

На фотографии 1893/1994 г. ясно видно, что её портал, как и современный, был образован тремя пилонами. И тут обращает на себя внимание одно любопытное обстоятельство: порталы мечетей Дженне и Мопти, построенной в подражание первой, обнаруживают явное сходство с маской Валу догонов, на что ещё в 1971 г. обратил внимание британский исследователь Фрэнк Уиллетт [Willett, 1971, p. 184]. Любопытно, что в многочисленных мечетях в самой Стране догонов в архитектуре эта форма не встречаются, однако в мечетях может присутствовать в виде маскоида: в маленькой д. Уме на севере Страны догонов ворота мечети были запираются на засов типичной для декоративно-прикладного искусства догонов формы в виде маски Валу – при этом, в культурно-исторической области Бондум, где д. Уме расположена, масок вообще нет. Поскольку современный портал мечети в Дженне воспроизводит портал первой постройки XIII-XIV в., логично будет предположить, что эта стилеобразующая зооантропоморфная деталь является доисламским наследием.

Сходство с «тукулёрскими» порталами обнаруживается и в архитектуре хауса в Нигерии, т.е. на той территории, которая в состав теократического государства тукулёров никогда не входила – так, портал дворца правителя г. Бибеджи неподалёку от г. Кано (Нигерия), в целом, выполнен именно в упрощённом и укрупнённом Стиле тукулёров. В том же стиле выполнены ворота стены дворца эмира г. Кано, и портал самого дворца. Хаусанский стиль отличается от малийского более крупными, даже лапидарными формами и отсутствием зооантропоморфных черт, выраженных так же ярко, как в порталах малийских сооружений. Но несмотря на все различия, композиционная схема «тукулёрских» порталов остаётся неизменной – в хаусанских постройках можно видеть тот же массивный наплывающий над дверным проёмом навес, фланкируемый двумя мощными пилястрами, нередко имеющими продолжение в виде двух невысоких пинаклей на крыше. Зооантропоморфная образность фасадов у хауса выражена не так ярко, как в архитектуре Мали, однако она присутствует и там: «Пинакли (zankwaye – яз. хауса) стали восприниматься как художественную деталь традиционного фасада хауса, без которой мастера-каменщики описывают его как быка без рога или, скорее, как вождя без головного убора» [Gali et al, 2019, p. 6]. Традиционная постройки хауса самими носителями культуры воспринимается именно в антропоморфных образах [Bena, 2012, Fig. 2.6., p. 72] (Рис. 7).

Таким образом, Стиль тукулёров осознанно антропоморфен, что для тукулёров, которые, в известном смысле, были предшественниками современного радикального ислама, выглядит странно.

В связи с мусульманским влиянием на Суданский стиль остаётся ещё упомянуть «архитектурную легенду» об андалузце Абу Исхаке ас-Сахели, которому, с лёгкой руки Генриха Барта и Мориса Делафосса, приписывается выдающаяся роль в истории малийской архитектуры. По-видимому, создал легенду об ас-Сахели в 1857 году немец Генрих Барт [Barth, 1965, p. 662, app. 9], когда «собрал воедино как реально существующие, так и предполагаемые упоминания ас-Сахели (без указания источников)» [Aradeon, 1989, p. 100]). Другой выдающийся африканист, Морис Делафосс, утверждал, что именно ас-Сахели «познакомил чернокожих с “суданской” архитектурой, а до этого они строили только глиняные хижины с коническими соломенными крышами» ([Delafosse, 1924, p. 159, 160]; цит. по: [Aradeon, 1989, p. 100]. Но это утверждение весьма далеко от реальности. Как заметила Сьюзен Арадеон, «не проводя стилистического анализа ни арабоберберской архитектуры, встречающейся на юге Марокко и в оазисах, ни африканского стиля, который он назвал “суданским”, Делафосс предположил, что между этими двумя смутно понятыми им “стилями” существует достаточное сходство, чтобы утверждать, что ас-Сахели черпал вдохновение из своего марокканского опыта» [Aradeon, 1989, p. 100]. Но источники эту точку зрения не подтверждают – нет даже ясных указаний на то, что ас-Сахели вообще имел к архитектуре какое-либо отношение (см. подробнее [Poissonnier, 2018]).

ЕВРОПЕЙСКОЕ ВЛИЯНИЕ?

Аутентичность стиля новой мечети в Дженне поставил под сомнение ещё Феликс Дюбуа, который «придумал египетское происхождение» городу [Brunet-Jailly, 1999, p. 174]: «вместо архитектуры Дженне, теперь под видом мечети мы видим карикатуру!» [Dubois, 1911, p. 189]. Впрочем, его возмущение, возможно, объясняется тем, что строители не приняли во внимание его мастабообразную реконструкцию с наклонными контрфорсами, явно навеянными впечатлением от пилонов храмов Древнего Египта.

Более ясно в книге «Призрачная Африка», впервые опубликованной в 1934 г., высказался известный участник миссии Дакар-Джибути Марселя Гриоля, сюрреалист Мишель Лейрис: «Ближе к вечеру учитель-француз сообщил нам, что мечеть – это работа европейца, бывшего администратора. Чтобы осуществить свои планы, он разрушил старую мечеть. Туземцы испытывают такое отвращение к новому зданию, что для того, чтобы они согласились его подметать, их приходится наказывать тюрьмой» [Leiris, 1981, p. 206].

На этом-то основании и сложилось мнение, что мечеть – продукт французского творчества. Между тем Лейрис – не самый надёжный источник информации. Он отличался «удивительно субъективным восприятием Африки» [Clarck-Taoua, 2002, p. 479]. и в определённых кругах даже заслужил звание «мастера этнографических провалов» [Phipps, 2005], Так, описывая улицы Дженне, он проявил то ли самое вопиющие непонимание того простого факта, что жители города строили свои дома для себя, а не для того, чтобы понравиться французскому сюрреалисту с его «удивительно субъективными взглядами», то ли ради острого словца готов был пожертвовать элементарным здравым смыслом: «Знакомство со всем городом, с узкими улочками, домами с великолепными фасадами, но внутренне убогими, старым городом, привлекательным как “театральная декорация”, но таким же нищим, как антикварные кулисы или как убогий магазин домашней утвари в соседней забегаловке...» [Leiris, 1981, p. 206].

После Лейриса сомнения в аутентичности новой мечети высказывали и другие авторы: «Портал в северо-восточном крыле представляет собой <...> новинку, несомненно, вдохновленную Европой... внутри мечети мы видим стрельчатые арки, которые являются элементом, чуждым суданской традиции, и которые были добавлены во время реконструкции» [[Domian, 1989, p. 51] цит. по: [Brunet-Jailly, 1999, p. 174]].

Что касается стрельчатых арок внутри мечети, то арочные конструкции, судя по сообщению ал-Бакри, в западноафриканской архитектуре были известны уже в XI в. [Древние и средневековые источники по этнографии и истории народов Африки южнее Сахары, т. 2, 1965, с. 181]). Стрельчатые арки в мусульманской архитектуре зафиксированы уже в мечети Ибн Тулуна в Каире (876-879 гг..).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы вряд ли ошибёмся, если предположим, что историю малийской архитектуры надо начинать с культуры Тишит, причём, она последовательно, без перерывов и оставивших видимые следы кризисов развивалась со II тыс. до н.э. до наших дней. Усматривать же древнеегипетское влияние на архитектуру Западной Африки нет никакого смысла – определённое сходство между ними, действительно, существует, но обусловлено это не контактами, а сходством климатических условий и строительных материалов.

Что касается влияния мусульманской архитектуры, то не вызывает сомнений только то, что типичное для Суданского стиля сооружения – арабские мечети – были заимствованы вместе с самим исламом. Но сам Суданский стиль явно сложился без влияния ислама и в определённом смысле даже вопреки ему. На это ясно указывает антропоморфный (иногда зооантропоморфный) характер Стиля тукулёров.

Что касается европейского влияния на традиционную малийскую архитектуру, то, исключая современные постройки, невозможно указать какие-либо его следы. Как мы видели, несостоятельной оказывается попытка приписать появление стрельчатых арок европейскому влиянию, а это практически единственный аргумент в пользу последнего – если не считать таковым гневные филиппики Дюбуа или рассуждения Лейриса относительно «домашней утвари в соседней забегаловке».