В постсоветский период в культуре тюрко-монгольских народов России усиливается интерес к истории средневековых государств – в первую очередь Монгольской империи и Золотой орды, образы которых используются для конструирования представлений о национальном прошлом [Мобилизованное Средневековье, 2022, с. 377–384]. В бурятской и калмыцкой культуре особенно большое значение придаётся образу Чингисхана: его эпоха нередко преподносится как «золотой век» национальной истории, а сам Чингисхан включается в ряд важнейших национальных героев [Скрынникова, 2005; Амоголонова, 2008, с. 104–125; Кучина, 2012]. Это ярко проявляется в национальных литературах бурят и калмыков, где за последние десятилетия появилось немало произведений, посвящённых Чингисхану и его эпохе.
Нужно сказать, что эта тема не является совершенно новой для бурятской и калмыцкой литератур, и современные писатели, связывая национальную историю с деяниями Чингисхана, в определённой мере продолжают давнюю традицию. Чингисхан как великий правитель прошлого, основатель единого монгольского государства и изначальный сюзерен бурят и калмыков упоминается в их исторических хрониках XVIII – начала ХХ вв. [Бурятские летописи, 2022, с. 113, 117–119, 209, 211, 216, 279–280, 295, 300, 306, 308, 310, 312, 319, 361–362, 385; Калмыцкие историко-литературные памятники, 1969, с. 17–23, 25, 38, 44, 140]. Его имя встречается и на страницах произведений, созданных на протяжении всего ХХ века, хотя отношение к личности Чингисхана менялось в зависимости от политического контекста: для писателей начала прошлого века, выступавших проводниками идей национального движения, Чингисхан был символом былого величия, которое должно быть возвращено монгольским народам; в советский период он воспринимался как символ антинародной, «феодально-ханской» идеологии; к концу ХХ века его образ вновь наполнился положительным смыслом в контексте «национального возрождения» [Исаков, 2024[1]]. Параллельно с литературными репрезентациями образа Чингисхана у бурят и калмыков существовала богатая устная традиция, в рамках которой память о Чингисхане мифологизировалась: в фольклорных преданиях он предстаёт как демиург, культурный герой и первопредок, живший в неопределённо далёкую эпоху и заложивший основы миропорядка [Исаков, 2024[2]].
Тем не менее именно на рубеже XX–XXI вв. в бурятской и калмыцкой литературах появляются первые произведения, целиком посвящённые личности Чингисхана, а также его роли в исторической судьбе бурят и калмыков. Поэтому их следует рассматривать как явление современной культуры, связанное с процессами переосмысления национальной идентичности в постсоветскую эпоху. В данной статье мы обратимся к нескольким примечательным аспектам конструирования исторической памяти о Чингисхане и его эпохе в современной литературе монгольских народов России.
Необходимо сказать, что автор настоящей статьи не стремится оспорить или обосновать какую-либо из точек зрения на личность Чингисхана и преследует в первую очередь цель объективно рассмотреть те представления, которые нашли выражение в современной литературе бурят и калмыков. Этим обусловлено наше отношение к рассмотренным ниже текстам как к феноменам культуры, подлежащим изучению независимо от транслируемых ими оценок и убеждений. Мы не разделяем стремления к идеализации и мифологизации личности Чингисхана, равно как и спорные с научной точки зрения исторические построения некоторых авторов, и рассматриваем все представленные ниже произведения исключительно как материал, позволяющий судить о тенденциях конструирования исторической памяти. Поэтому, оставив за рамками исследования вопрос об исторической достоверности тех или иных литературных образов и нарративов, мы сосредоточимся на их культурных контекстах и тех значениях, которыми наделяются личность и эпоха Чингисхана в художественном творчестве бурятских и калмыцких авторов.
Интертекстуальность произведений о Чингисхане и его эпохе
Одна из важных особенностей произведений современных писателей о Чингисхане и его исторической эпохе – их интертекстуальность. Все они так или иначе опираются на более ранние тексты и в первую очередь – на средневековые литературные памятники, являющиеся основным источником сведений о биографии Чингисхана и истории средневековых монголов. Это корпус монгольских исторических сочинений, включающий «Сокровенное сказание монголов» – первый крупный памятник монгольской литературы, традиционно датируемый 1240 г., и более поздние исторические хроники, в которых описывается генеалогия и биография Чингисхана, а также история становления единого монгольского государства. В той или иной мере средневековый монгольский претекст проявляется во всех произведениях бурятских и калмыцких авторов о Чингисхане и его времени.
Некоторые из этих произведений целиком основаны на тексте «Сокровенного сказания» и могут быть названы его переработками или переложениями. Такова, например, поэма калмыцкого автора Петра Дарваева «Сказание о Чингис-хане» (1998), представляющая собой, по существу, стихотворный пересказ «Сокровенного сказания». Пьеса бурятского драматурга Валерия Басаа «Чингисхан» (Чингис хаан, 2015) в основном инсценирует ключевые эпизоды «Сокровенного сказания», которые иногда перемежаются заимствованиями из других средневековых монгольских и китайских сочинений о Чингисхане.
Иногда отдельные эпизоды канонической биографии Чингисхана инкорпорируются в произведения, посвящённые национальной истории. Например, в пятитомном сочинении бурятского писателя Ардана Ангархаева «Небо и земля» (Тэнгэри газарай тэнсүүри, 2005–2011), которое сам автор назвал «романом-мозаикой», где даётся ретроспективный взгляд на историю Бурятии от древности до Нового времени, эпоха монгольского средневековья представлена главным образом эпизодами из жизни Чингисхана, явно написанными по мотивам «Сокровенного сказания». В стихотворном цикле Цындымы Бабуевой «На берегах протяжённого Онона…» (Утахан Ононой эрьедэ…, 2023), посвящённом истории агинских бурят, несколько стихотворений повествуют о героях монгольских хроник – легендарных предках Чингисхана Буртэ-Шоно и Гуа-Марал, Алан-Гуа, о самом Тэмуджине-Чингисхане и его матери Оэлун.
Но всё-таки чаще монгольский летописный канон выступает отправной точкой для авторского воображения, и писатели стараются заполнить лакуны канонического текста. В этих случаях можно говорить о литературном диалоге, в котором современный автор, не повторяя содержание «Сокровенного сказания» и других хроник, стремится дополнить, переосмыслить или оспорить сказанное в первоисточнике. Часто это проявляется в обращении к периодам и аспектам биографии Чингисхана, мало раскрытым в каноническом тексте, благодаря чему современные авторы могут предложить своё видение этой исторической личности. Например, бурятский писатель Алексей Гатапов в романе-пенталогии «Тэмуджин» (2010–2022) описывает юность Чингисхана – период, которому в традиционном жизнеописании уделено не так много внимания.
Есть ряд произведений, которые основаны на приёме смены фокализации: в них биография Чингисхана и история становления монгольского государства показаны с точки зрения других персонажей. Так, в романе бурятского автора Владимира Гармаева «Джамуха» (2010) события «Сокровенного сказания» излагаются с точки зрения Джамухи, который, согласно первоисточнику, вначале был сподвижником, а затем – соперником Чингисхана. В. Гармаев предлагает собственную интерпретацию истории их взаимоотношений, согласно которой конфликт между героями был инсценирован, чтобы облегчить подчинение монгольских народов единому хану. В романе другого бурятского писателя Владимира Бараева «Гонец Чингисхана» (2007) главным героем выступает Тургэн, служивший гонцом при Чингисхане, а потом изучивший по его приказу грамоту и ставший летописцем при монгольских ханах. В повести Людмилы и Олега Намжиловых «Баргут Чингисхана» (в первом издании – «Путешествия Масандая – вождя сэгэнутов», 2014) центральный персонаж – представитель одного из бурятских родов, который поступает на службу к Чингисхану.
Отдельно стоит отметить произведения, в которых деяния Чингисхана показаны с точки зрения народов, выступавших в традиционной монгольской историографии его противниками. Это повесть калмыцкого писателя Виктора Манжеева «Два ойрата» (1991), описывающая судьбу ойратов во время их противостояния с Чингисханом и затем в составе его государства, и роман бурятского автора Цыдыпа Цырендоржиева «Три меркита» (Гурбан мэргэд, 2006), посвящённый истории народа меркитов – одних из главных антагонистов «Сокровенного сказания».
Кроме литературного наследия средневековых монголов, на современные произведения бурятских и калмыцких писателей о Чингисхане, несомненно, повлияли русские и – шире – европейские тексты, рассматривающие Чингисхана в первую очередь как жестокого завоевателя, угрожавшего существованию цивилизации. Находясь на пересечении монголоязычного и европейского культурных пространств, бурятские и калмыцкие авторы неизбежно сталкиваются с противоречием двух традиций исторической памяти о Чингисхане. В своём творчестве они вступают в полемику с такими широко известными произведениями русской литературы, как «Чингисхан» Василия Яна и «Жестокий век» Исая Калашникова, где деяния Чингисхана подвергаются критике. Например, А. Гатапов считает, что роман русского писателя из Бурятии И. Калашникова не вполне объективен в изображении Чингисхана и его собственный роман должен дать более адекватное представление об этой исторической личности. [Батудаева, 2020] В отличие от «Жестокого века», в котором преобладает социологическая и психологическая трактовка событий и Чингисхан показан как человек, личность которого деформировалась под влиянием жизненных трудностей и испытаний, что и сделало из него жестокого завоевателя, в «Тэмуджине» А. Гатапова он показан избранником божеств, носителем уникальных качеств, которому было предначертано совершить великие деяния [Болдонова, Санжиева, 2012, с. 272; Имихелова, 2020, с. 70, 77; Сибиданов, 2023, с. 285].
Важно, что тексты русских и европейских авторов обычно не отвергаются, а используются как один из источников развития собственных интерпретаций образа Чингисхана. Интересным примером такого «присвоения» и адаптации европейского дискурса о Чингисхане служит популярная в современной Калмыкии песня «Чингисхан», исполняемая певицей Гиляной Бембеевой. Русскоязычный текст этой песни написан на мелодию одноимённой песни немецкой поп-группы “Dschinghis Khan”, при этом смысл нового текста совершенно иной. Если в оригинальной песне Чингисхан в соответствии с европейской традицией показан варваром, который сокрушает всё на своём пути, безмерно употребляет алкоголь и постоянно прелюбодействует с захваченными женщинами1, то в калмыцком варианте речь идёт о великом справедливом правителе и талантливом полководце, достойном подражания2.
Аспекты образа Чингисхана: традиционные и новые интерпретации
Теперь подробнее остановимся на интерпретации образа Чингисхана в произведениях современных бурятских и калмыцких авторов и выделим некоторые примечательные его аспекты.
В культуре монгольских народов Чингисхан традиционно считается неординарным человеком, который пользовался покровительством высших сил и сам обладал сверхъестественными способностями. Этот аспект образа Чингисхана получил особенно большое развитие в фольклоре, где он может представать даже божеством, спустившимся на землю [Исаков, 2024[2], с. 388]. В средневековых литературных текстах о биографии Чингисхана элементов чудесного гораздо меньше, однако они всё же занимают важное место, подчёркивая его избранничество. Такую функцию, например, выполняет мотив рождения Тэмуджина со сгустком крови в руке, присутствующий в «Сокровенном сказании» и других сочинениях [Козин, 1941, с. 85].
Тема сверхъестественного дара и высшего предназначения Чингисхана присутствует и в современной литературе бурят и калмыков. Покровительством Неба и собственными чудесными способностями объясняются успехи Чингисхана в покорении множества народов и государств. В произведениях, посвящённых судьбе подчинившихся ему или уничтоженных им народов, лейтмотивом проходит мысль о невозможности противостоять его сверхчеловеческой силе. В повести В. Манжеева ойратский шаман пытается привлечь помощь духов перед битвой с войском Тэмуджина – будущего Чингисхана, но в итоге признаёт: «Наши духи не в силах бороться с духами, которые покровительствуют Темуджину» [Манжеев, 1991, с. 27]. Схожий эпизод есть в романе Ц. Цырендоржиева: меркитскому шаману приходит видение, что их народу суждено погибнуть от руки святого (гэгээн богдо) Чингисхана [Цырендоржиев, 2006, с. 34].
В пьесе бурятского драматурга Булата Гаврилова «Чингисхан» (2001) центральной идеей является мессианство главного героя. При помощи шамана Теб-Тенгри Тэмуджин обнаруживает в себе связь с Небом и становится исполнителем его божественной воли. Символический образ Неба, руководящего действиями Чингисхана, сочетает в себе черты разных культурных традиций: это и обожествлённое Вечное Синее Небо монголов, и китайское Небо, утверждающее власть земного правителя, и христианское Небо, воплощающее идею Бога.
В романе А. Гатапова «Тэмуджин» Чингисхан представлен как носитель шаманского дара [Булгутова, 2019, с. 130–134]. Он оказывается наследником шаманского рода, благодаря чему обладает способностью общаться с божествами и духами предков. На протяжении действия романа ему являются видения, открывающие юному Тэмуджину его особое предназначение. Герой устанавливает связь с божеством Чингис Шэрээтэ, «функцией которого является издание законов и обычаев для земных народов» [Гатапов, 2012, с. 303].
Ещё один примечательный аспект образа Чингисхана в произведениях бурятских и калмыцких писателей напрямую связан с ситуацией диалога культур, о которой мы уже говорили выше. Апеллируя не только к монгольской традиции, но и к европейским стереотипам, некоторые авторы стараются показать Чингисхана личностью мирового масштаба, деяния которого должны были принести пользу не одним монгольским народам, но также всем народам Евразии.
Так, Б. Гаврилов прямо говорил о желании опровергнуть европейские представления о Чингисхане как о варварском завоевателе: «Тут было стремление донести до тех, кто мало знает о нашей истории, своё понимание того, кем была эта личность, в силу чего Чингисхану удалось покорить полмира. Что он нёc не насилие… а был одержим гуманистическими идеями. Не мог маленький народ добиться такого величия, управляемый одной лишь голой злой силой…» [Монисова, 2023, с. 228]. В его пьесе, которую И.В. Монисова называет «ретроутопией», государство Чингисхана показано как пространство гармоничного единения народов и культур. В столичном городе Хара-Хорин сооружены кварталы по образцам архитектуры разных стран, венецианские и византийские строения соседствуют с арабскими и персидскими. Сам Чингисхан предстаёт мессией, который хочет «объединения всех цивилизаций и реализации Вечного Синего Неба, Духа Небесного на Земле» [Гаврилов, 2011, с. 473]. В своих монологах он оспаривает мнение о монголах как о «биче божьем»: «Нет, мы не кара божья! Мы божья любовь! Я иду к вам с Любовью, я иду к вам с Небом!» [Гаврилов, 2011, с. 490, 494]. Нетрудно заметить, что образ Чингисхана, созданный Б. Гавриловым, перекликается с евангельским образом Христа – не сразу понятого пророка, стремившегося донести до людей божественные истины.
Отметим, что интерпретация образа Чингисхана как борца за объединение народов и предвестника современного глобального мира на рубеже XX–XXI вв. становится всё более популярной и в западной культуре [Марков, 2018]. В 1995 г. газета “The Washington Post” называет Чингисхана человеком тысячелетия, в 2004 г. выходит книга Джека Уэзерфорда «Чингисхан и рождение современного мира», где монгольские завоевания рассматриваются как фактор становления современной цивилизации. Эта трансформация западных представлений о Чингисхане, вероятно, повлияла и на творчество бурятских и калмыцких писателей. Однако нельзя не отметить, что если переосмысление личности Чингисхана на Западе заключается скорее в выявлении объективного значения его деяний для исторических судеб Евразии, не сопровождающемся его глорификацией, то у монгольских народов образ Чингисхана – «глобального политика» становится ещё одной ипостасью традиционно почитаемого и безусловно положительного исторического героя. В России положительный сдвиг в восприятии Чингисхана и в целом средневековых кочевников Внутренней Азии также связан с идеями евразийства и, в частности, с работами Л.Н. Гумилёва, выдвинувшего идею о комплементарных отношениях между русскими и кочевыми народами «Великой степи». Влияние евразийства прослеживается и в произведениях бурятских и калмыцких писателей о Чингисхане, иногда даже само это понятие возникает в речи средневековых персонажей – как, например, в поэме П. Дарваева, где Чингисхан говорит: «Я б хотел командовать тьмою евразийцев» [Дарваев, 1998, с. 154].
Нужно сказать, что в рассматриваемых литературных произведениях Чингисхан изображается не только как сакрализованный политический лидер, но и как обычный человек, которому не чужды страсти и эмоции и который в повседневной жизни может быть далеко не идеален. Образ Тэмуджина-Чингисхана в пьесе Б. Гаврилова, несмотря на его мессианский ореол, противоречив и потому «человечен». Как отмечает С.С. Имихелова, «человеческое в герое подчеркнуто множественностью связей и точек зрения, которые также глубоко противоречивы: наложницы-жены ненавидят любвеобильного хана и не могут совладать с любовью к нему, такое же чувство любви-ненависти испытывают к Темуджину брат Хасар и друг-анда Джамуха. Да и сам герой мучается, когда вынужден отправлять на казнь обоих братьев, родного и названного, страдает от противоречивого чувства к Борте и сыну-первенцу Джучи, так как отравлен сомнением в отцовстве. И все-таки в нем побеждает любовь» [Имихелова, 2017, с. 515]. «Человеческий аспект» Чингисхана раскрывается также в пьесе В. Басаа, немало сцен которой посвящено драматическим, комическим и трагическим эпизодам из частной жизни правителя. Примечательно, что эти сюжеты в основном заимствованы из средневековой монгольской литературы, где личная жизнь и нелицеприятные поступки Чингисхана тоже затрагивались наряду с его великими историческими свершениями.
Локализация исторической памяти об эпохе Чингисхана
В современной литературе бурят и калмыков прослеживается тенденция связывать биографию Чингисхана с этнической и локальной историей, демонстрируя причастность этих народов к личности Чингисхана и его деяниям.
В произведениях бурятских авторов подчёркивается, что исторические события, связанные с Чингисханом, в значительной части происходили на территории современного проживания бурят. Например, в романе Ц. Цырендоржиева «Три меркита» постоянно упоминаются топонимы, знакомые многим жителям современной Бурятии, – названия рек Селенги, Уды, Джиды и Кижинги, горы Челсана и др.
Кроме общности территории средневековых монголов и современных бурят писатели манифестируют и общность их культуры, иногда – прямо проецируя в средневековое прошлое бурятские этнографические реалии. Так происходит в романе А. Гатапова «Тэмуджин», который насыщен деталями традиционной культуры бурят, в особенности – западных, зафиксированной этнографами XIX–XX вв. Средневековый монгольский шаманизм, которому в романе уделено много внимания (поскольку сам Тэмуджин в авторской интерпретации является потомственным шаманом), во многом изображается на основе западнобурятских традиций. Так, например, имена ряда божеств, о которых говорят и к которым обращаются герои романа, – Хан Хюрмас, Эсэгэ Малаан, Манзан Гурмэ, Маяс Хара – очевидно, заимствованы из фольклора западных бурят. Юный Тэмуджин в романе слушает эпические сказания о подвигах Гэсэра (фрагменты которого заимствованы автором из фольклористических записей ХХ в.) и Аламжи-мэргэна, на которых он хочет быть похожим – это сказания западных бурят, о бытовании которых среди монголов XII–XIII вв. нет никаких свидетельств. Упоминаются и другие узнаваемые элементы бурятской народной культуры – например, персонаж фольклорной демонологии Му-шубун [Гатапов, 2012, с. 258]. Таким образом, А. Гатапов использует бурятские этнографические реалии как материал для художественного воссоздания средневековой монгольской культуры и через это утверждает общность верований и фольклора западных бурят-шаманистов с духовной культурой монголов эпохи Чингисхана.
Для многих авторов оказывается важным показать, что современные буряты и калмыки (или их субэтнические группы) существовали уже в эпоху Чингисхана и выступали как субъекты истории. Это происходит через отождествление современных этносов с народами, упоминаемыми в средневековых источниках. Например, В. Гармаев в предисловии к роману «Джамуха» говорит, что хори и эхириты – два крупнейших бурятских племени – принимали непосредственное участие в создании средневекового монгольского государства [Гармаев, 2024, с. 5]. В самом романе постоянно упоминаются современные этнонимы «хори» и «эхириты», под которыми в тексте выступают средневековые хори-туматы и экиресы. Аралжин Прушенов в поэме «Путь предков» (Угай түүхын замаар, 2005), посвящённой истории бурят-хонгодоров, утверждает, что хонгодоры – это средневековые хонгираты [Прушенов, 2005, с. 27]. Ц. Цырендоржиев не отождествляет меркитов с каким-то конкретным современным народом или субэтносом, но пишет, что те меркиты, кто смог скрыться от воинов Чингисхана, вошли в состав ряда современных народов, в том числе хори-бурят [Цырендоржиев, 2005, с. 7].
В рассматриваемых произведениях предметом повествования нередко становится именно история средневековых предков бурят и калмыков в эпоху Чингисхана. Смена ракурса в изложении исторических событий порою приводит к оспариванию традиционного монголоцентричного нарратива о славных деяниях Чингисхана. Один из главных героев повести В. Манжеева «Два ойрата» Йесен рассуждает о целесообразности завоеваний Чингисхана и отмечает, что ойратам приходится нести урон ради чужих целей: «Монголы победят и всё затмит блеск монгольского имени Но что станет с ойратами? Худуха-беки неустанно требует объезжать всё новых и новых скакунов, которых поглощает ненасытная пасть войны. Сколько может продолжаться такая жизнь? Неужели это угодно Вечно Синему Небу?» [Манжеев, 1991, с. 111–112]. В романе Ц. Цырендоржиева история меркитов рассматривается как трагедия народа, который отчаянно боролся за свою независимость и дольше всех противостоял Чингисхану [Бадуева, 2017, с. 58].
Однако всё же чаще бурятские и калмыцкие авторы пишут о времени Чингисхана как о «золотом веке» в истории своих народов. Часто они стремятся увязать свою этническую историю с деяниями Чингисхана и подчеркнуть не последнюю роль собственных предков в становлении средневекового монгольского государства.
В бурятской литературе на фоне возросшего в постсоветский период интереса к субэтнической идентичности появился ряд произведений об истории отдельных бурятских племён и родов, в которых неизменно присутствует фигура Чингисхана. Так, в романе-трилогии В. Гармаева «Десятый рабджун» (1991, 1997, 2008) о прошлом хори-бурят говорится, что именно под властью Чингисхана народ хори «стал многочисленным и сильным» [Гармаев, 2021, с. 25]. В драматической поэме Есугея Сындуева «Люди длинной воли» (2000) о бурятах-хонгодорах действие происходит в эпоху, когда единое монгольское государство распалось и «Чингисхана Яса позабыта» [Сындуев, 2023, с. 603], поэтому хонгодорам приходится уйти на север, подальше от междоусобных распрей. При этом подчёркивается, что они верно служили Чингисхану во время его завоевательных походов и их отказ от участия в междоусобной борьбе тоже рассматривается как проявление верности идее великого хана. В повести Александра Лыгденова «Кочевники» (Нүүдэлшэд, 2019), посвящённой истории бурят-сартулов, рассказывается, что сартулы раньше жили в южной стране, которую завоевал Чингисхан. Он переселил сартулов в Монголию, поскольку они были талантливыми ремесленниками [Лыгденов, 2019, с. 81–83]. Главный герой повести Л. и О. Намжиловых «Баргут Чингисхана» Масандай, вождь немногочисленного бурятского рода сэгэнутов, поступает на службу к Чингисхану и выполняет для него важные поручения. Среди прочего ему пришлось побывать в южных странах, где он познакомился с буддизмом – так авторы связывают с эпохой Чингисхана даже начало распространения буддизма среди бурят (важно заметить, что один из авторов этой повести – лама).
Отдельно отметим тенденцию подчёркивать родственные связи с Чингисханом, которая существует в современной бурятской литературе. Например, Ц. Бабуева в стихотворении «Буртэ-Шоно» (Бүртэ Шоно) из вышеупомянутого цикла «На берегах протяжённого Онона…» соединяет бурятское этногоническое предание о первопредке Барга-баторе и его трёх сыновьях Бурядае, Хоридое и Олюдэе, от которых произошли соответственно эхириты и булагаты, хори-буряты и калмыки, с родословной Чингисхана. В её версии Барга-батор оказывается потомком Буртэ-Шоно (Бортэ-Чино), легендарного прародителя Чингисхана [Бабуева, 2023, с. 12].
В ряде произведений бурятских авторов можно встретить другой вариант бурятской этногенеалогии с включением Чингисхана. Вот, например, как он представлен в стихотворении детского писателя Базаржаба Галсанова «Бурят-монгольский народ» (Буряад-монгол угсаатан, 2022):
Барга Баатар буряад-монголшуудай, Бултанаймнай элинсэг түүхэтэй,Алан Гуа зээ басаганиин, Алдарта Чингисхаанай нагасанарай [Галсанов, 2022, с. 29–30]. Барга-батор – Предок всех нас, бурят-монголов, Родственников по матери его внучки Алан-Гуа И славного Чингисхана.
Здесь подразумевается, что Хорилартай-мэргэн, называемый в монгольских хрониках отцом Алан-Гуа, и Хоридой – легендарный праотец хори-бурят – одно и то же лицо, из чего следует, что буряты – «родственники со стороны матери» (нагасанар) для Чингисхана. Эта генеалогическая конструкция впервые возникла в хори-бурятских исторических хрониках XIX в. [Цыдендамбаев, 1972, с. 179–183] и получила также распространение в фольклоре [Исаков, 2024[2], с. 394].
В поэме А. Прушенова «Путь предков» в качестве особенно близких родственников Чингисхана позиционируются буряты-хонгодоры, которых автор отождествляет с хонгиратами и потому причисляет к ним жену Чингисхана Бортэ, происходившую из хонгиратского племени [Прушенов, 2005, с. 27].
Заключение
Можно заключить, что жизнь и эпоха Чингисхана стала одной из важных тем бурятской и калмыцкой литератур постсоветского периода. Произведения современных авторов создаются в контексте и на основе более ранних текстов – с одной стороны, средневековых монгольских исторических сочинений, с другой – текстов русских и европейских авторов о Чингисхане. Бурятские и калмыцкие писатели одновременно развивают предшествующие традиции и вступают с ними в диалог, предлагая свои интерпретации личности и биографии Чингисхана, обусловленные как этнокультурным контекстом, так и глобальным процессом переосмысления исторической памяти о Чингисхане.
Заметной тенденцией в художественной интерпретации образа Чингисхана стало подчёркивание его сверхъестественных способностей и покровительства высших сил, что в целом продолжает средневековую монгольскую традицию, но в то же время приводит и к появлению новых интерпретаций – таких как образ Тэмуджина-шамана в романе А. Гатапова или Чингисхана – пророка и мессии в пьесе Б. Гаврилова. Новым аспектом интерпретации стало стремление показать деяния Чингисхана в глобальном контексте и доказать их пользу для всех народов Евразии.