К концу 2020 года активные вооруженные конфликты, по данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира, охватили по меньшей мере 39 государств (на 5 больше, чем в 2019 году); из них 7 приходилось на Ближний Восток и Северную Африку (Ирак, Йемен, Ливия, Сирия, между Израилем и палестинцами, Турцией и курдами; к конфликтам малой интенсивности был также отнесен Египет) [SIPRI, p. 2]. Разумеется, все они не могли не отразиться негативным образом, пусть и в различной степени, на экономиках соответствующих стран.

Между тем, среди отечественных и зарубежных исследователей до сих пор нет единодушия не только в определениях, но и трактовках базовых понятий. Например, профессор ВШЭ К.А. Сонин признает экономикой конфликта раздел экономической науки, посвященный теории и практике войн (торговых и самых настоящих), патентных споров, судебных тяжб, изматывающих переговоров [Сонин, 2011]. Эксперты из Фонда Егора Гайдара, Российской экономической школы и МГУ упоминают войны, вооруженные конфликты, криминальные дела, судебные тяжбы, забастовки и марши протеста, противостояние в области политики распределения и перераспределения доходов [Экономика конфликта, 2014]. Подобный подход представляется излишне обобщенным и упрощенным, поскольку в один ряд ставятся масштабные трагедии в виде войн и локальные события в виде протестов, во многих случаях характерные не для конфликтов, а для кризисов (в том же Ливане регулярные взрывы общественного недовольства пока не привели по аналогии с 1975 годом к внутреннему конфликту в виде гражданской войны).

А.А. Кольцова и Н.М. Старобинская вообще говорят не об экономике конфликта, а экономических конфликтах, дифференцируя их по уровню на макроэкономические и микроэкономические, по признаку возникновения на стихийные и запланированные, по социальным последствиям на конструктивные и деструктивные [Кольцова, Старобинская, 2018, с. 7]. Понятно, что подобный подход является весьма далеким от экономики вооруженного конфликта. Более конкретные критерии с признанием многозначности понятия экономики конфликта предлагает Л.М. Капица, выделяя макро конфликты (войны, подводные и воздушные конфликты, терроризм, геноцид), с одной стороны, и микро конфликты (преступления, пиратство, нелегальный вывоз людей), с другой [Капица, 2019, с. 4, 6, 8]. С подобной классификацией созвучно используемое рядом ученых понятие экономики конфликтных ситуаций на макро-, мезо- и миниуровнях. Однако и оно не раскрывает полностью тему настоящего исследования, поскольку вооруженные конфликты «растворяются» в множестве экономических конфликтов (пограничные и торговые войны, борьба за льготы, монополию, сферы экономического влияния) [Кашпур, Гудковский, 2013].

Тему экономики конфликта не обошли вниманием за рубежом, в связи с чем стоит отметить комплексную работу Чарльза Андертона и Джона Картера «Принципы конфликтных экономик: политэкономия войны, терроризма, геноцида и мира». Эти американские авторы анализируют принципы конфликтных экономик (conflict economies), методы анализа взаимозависимостей экономик и конфликтов, экономические аспекты войн, терроризма и геноцида [Anderton, Carter, 2019]. Последний аспект актуален для стран, столкнувшихся с гибридными вызовами гражданских войн и террористических угроз (яркий пример – Сирия), но, будучи изложенным в обобщенном виде в одном ряду с проблемами экономик мирного времени, нуждается в дальнейшем раскрытии.

Ряд моделей конфликтов: конкурентные (contest models), игры в войны на истощение (war of attrition games), игры Полковника Блотто с нулевой суммой (Colonel Blotto games), игры в «пушки вместо масла» (Guns versus butter models), модели «пространственного конфликта» (Spatial conflict models), приводятся в коллективной публикации Эрика Кимбро, Кевина Лафрена и Романа Шеремета [Kimbrough et al., 2017, p. 4]. Вместе с тем, делая акцент на математическом моделировании, эти авторы не затрагивают политэкономические аспекты, касающиеся экономики конфликта в целом и экономики внутреннего вооруженного конфликта в частности.

Не раскрывают содержание ЭВВК в достаточной мере, по нашему мнению, и принятая трактовка военной экономики (war economy) как организации национального потенциала производства и распределения во время конфликта [Kenton, 2021]. То есть, речь идет о тотальной военной перестройке народного хозяйства, как в СССР в годы Великой Отечественной войны [Вознесенский, 1948, с. 37] либо о частичной милитаризации экономики, осуществленной во время второй мировой войны властями США. В другой трактовке военная экономика обозначает функционирующую в мирное время военно-хозяйственную систему, материально обеспечивающую военную мощь государства, в соответствии с которой в структуре военной экономики выделяют оборонно-промышленный комплекс (ОПК) и экономику вооруженных сил (ЭВС) [Леонова, 2004].

Очевидно, что на Ближнем Востоке обе вышеупомянутых трактовки не применимы к переживающим внутренние вооруженные конфликты Йемену, Ливии и Сирии, которые в отличие от тех же Израиля, Турции и Египта не имеют производственных мощностей и технологий для перевода экономики на военные рельсы, не говоря уже о создании полноценного ОПК. Использование в отношении них терминов «военная экономика» или «экономика войны» для обозначения военной экономики в чрезвычайных условиях конфликта не отражало бы сути происходящих процессов. Причем последний термин, который иногда используется отечественными исследователями, например, применительно к ЦАР [Денисова, Костелянец, 2019, с. 9], едва ли корректен, поскольку, строго говоря, конфликт в той же ЦАР является не войной, а внутренним вооруженным конфликтом. Как точно определил военный эксперт П.С. Казарин, если «современная война содержит в себе опасность нанесения противоборствующей стороной огневых ударов… по объектам на всей территории государства, а не только в районе непосредственных военных действий…, вооруженный конфликт принято определять как вооруженное столкновение ограниченного масштаба между государствами (международный вооруженный конфликт) или противостоящими сторонами в пределах территории одного государства (внутренний вооруженный конфликт)» [Казарин, 2018].

Все вышеизложенное обуславливает необходимость разработки отдельного теоретического понятия, имеющего универсальный характер и адекватно раскрывающего содержание феномена экономики внутреннего вооруженного конфликта.

ПОНЯТИЕ ЭКОНОМИКИ ВНУТРЕННЕГО ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА

Для того, чтобы предложить определение экономики внутреннего вооруженного конфликта, целесообразно сначала установить ее положение в предлагаемой автором условной оценочной шкале экономик конфликтов. За ее основу принята максимально широкая интерпретация конфликтных ситуаций; то есть, речь идет об экономиках и их состояниях, так или иначе взаимосвязанных со спорами, кризисами, противостояниями, собственно конфликтами – внешними и внутренними и войнами.

Если при этом представить каждую экономику в виде системы и построить возрастающую шкалу пропорционально степени воздействия кризиса, конфликта на саму экономику, то есть на внутреннее состояние и эволюцию системы, и одновременно влияния систем экономик на внешнюю среду, получается следующая картина (табл. 1):

Таблица 1. Шкала экономик конфликтов (Scalebar of economies of conflict)

Если в мирное время задачи экономической и социальной политики в принципе должны быть подчинены императивам устойчивого развития, повышения уровня жизни, укрепления международных позиций, суверенитета, территориальной целостности и обороноспособности страны, приоритетом в условиях внутреннего вооруженного конфликта является предупреждение крайнего сценария несостоявшегося государства (failed state). Главными задачами становятся поддержание функционирования ЭВВК хотя бы на минимальном уровне, позволяющем предупредить экономической хаос и финансовый крах, и обеспечение лояльности населения.

Таким образом, ЭВВК отличается следующими характеристиками: фрагментация экономической жизни; генезис параллельных (локальных) экономик в отдельных регионах, подконтрольных самопровозглашенным автономным образованиям и негосударственным акторам; качественное ухудшение макроэкономических показателей по мере роста ущерба и потерь, прямых и косвенных, от конфликта; деградация хозяйственной жизни вследствие утечки мозгов, бегства капиталов и падения деловой активности; кризис ВЭД и приостановка инвестиций ввиду внешних санкций и/или ограничения доступа центральных властей к госгранице; острый гуманитарный кризис с потоками беженцев и ВПЛ.

Каждая система ЭВВК, как можно убедиться на сирийском примере, имеет свою динамику, начиная с первого этапа милитаризации экономики при наличии развитых ОПК и ЭВС либо просто с перестройки экономических отношений под чрезвычайные обстоятельства. На втором этапе, сопряженном с горячей фазой конфликта, протяженность которой различается, черты ЭВВК приобретают наиболее выраженный характер. Далее, рано или поздно, экономика внутреннего вооруженного конфликта вступает в третий этап деэскалации и раннего восстановления, а затем в четвертый – постконфликтной реконструкции, то есть обратной адаптации хозяйственных отношений к мирному времени.

На основании изложенного предлагается следующее определение: экономика внутреннего вооруженного конфликта – система экономических отношений, которая сложилась на территории одного или более государств с общей границей, охваченной внутренним вооруженным конфликтом, под контролем официальных властей и/или негосударственных акторов и характеризуется перестройкой народного хозяйства под чрезвычайные обстоятельства.

ЭКОНОМИКА ВНУТРЕННЕГО ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА В СИРИИ

В случае с Сирией движущими силами (драйверами) ЭВВК явились внутренние и внешние факторы военно-политического, экономического и общественно-политического характера (табл. 2):

Таблица 2. Генезис и эволюция ЭВВК в Сирии (Genesis and evolution of the EISAC)

Как видно из приведенных данных, Сирия оказалась в крайне трудной ситуации даже по сравнению с другими арабскими странами ввиду гибридного характера внутреннего вооруженного конфликта – гражданской войны, помноженной на вызов терроризма и режим санкций. Из 14 провинций (мухафаз) властям удалось сохранить полный контроль лишь над двумя: Тартусом и Эс-Сувейдой; мухафазы Алеппо, Дамасская область, сам город Дамаск, Латакия, Хама, Хомс стали ареной боестолкновений, а мухафазы Деръа, Дейр-эз-Зор, Идлиб, Ракка, Хасеке и Эль-Кунейтра перешли под контроль вооруженной оппозиции или курдских отрядов.

В условиях нарушенной территориальной целостности страны в регионах параллельно с экономикой в зоне правительства сформировались четыре экономики; за рубежом их назвали локальными (local economies) [Said, 2019] или множественными экономиками военного времени (multiple war economies) [Daher, 2018, pp. 4, 14]. Хронологически речь идет, во-первых, о населенном курдами Заевфратье – северо-востоке страны и частично севере Сирии – провинции (мухафазе) Хасеке, частях мухафаз Алеппо, Дейр-эз-Зор и Ракка, где с 2012 года и после победы над ИГИЛ сформировалась экономика «Автономной администрации Северной и Восточной Сирии» (ААСВС). Эти территории отказались в относительно выгодном положении по причине концентрации нефтяных месторождений, посевов пшеницы (не зря Заевфратье еще до конфликта прозвали «хлебной житницей» всей Сирии) и водных ресурсов крупнейшей в стране реки Евфрат.

В 2013 году начали складываться сразу две параллельные экономики. Первая – в районах мухафаз Дейр-эз-Зор, Ракка и Хасеке на северо-востоке и востоке страны, подконтрольных ИГИЛ. Эта «псевдоэкономика», которая базировалась на преступных доходах (кустарной нефтедобыче, поборах с населения, торговле людьми, оружием), почти полностью сошла на нет с ликвидацией «халифата» ИГИЛ. Вторая экономика возникла на севере мухафазы Алеппо в зоне «Временного правительства Сирии» (ВПС). Четвертая образовалась на северо-западе Сирии после захвата мятежными боевиками Идлиба, где в 2017 г. было учреждено «Сирийское правительство спасения» (СПС). В условиях оккупации севера Сирии турецкими войсками экономики зон ВПС и СПС с 2018 года оказались гораздо больше привязанными к Турции, чем к остальной Сирии.

К параллельным экономикам добавился феномен разделенных городов (Алеппо – до того, как правительственные войска блокировали восточную часть города, Дамаск, Хомс), когда линия фронта проходила по городским кварталам с сохранением у противоборствующих сторон связей с внешним миром. Вторым признаком сирийской ЭВВК стали осадные экономики (siege economies) [Said, 2019, p. 7], сложившиеся в полностью блокированных районах (в осажденных игиловцами кварталах города Дейр-эз-Зор, шиитских анклавах Эль-Фуа и Кефрайя в Идлибе, окруженном «Хизбаллой» городе Забадани в Дамасской области, блокированном властями САР палестинском лагере Ярмук на юге сирийской столицы).

ВЫВОДЫ

1. Сирийский кейс стал наглядным примером экономики внутреннего вооруженного конфликта, отразив все присущие ей особенности. При этом единая национальная экономика оказалась раздробленной на параллельные экономики с сохранением между ними минимальных неформальных связей.

2. Невзирая на сложности, властям САР удалось за два года провести адаптацию остающейся под их контролем части национальной экономики к чрезвычайным условиям вооруженного конфликта. Страна смогла избежать радикального сценария ЭВВК, не став «несостоявшимся государством» в первую очередь благодаря военной поддержке России, Ирана и ливанской «Хизбаллы», но также за счет иранской финансовой помощи, госрегулирования импорта и использования золотовалютных резервов САР.

3. Разобщенность мирового сообщества в отношении Сирии создает новые вызовы на пути к ее постконфликтному восстановлению. Невзирая на все старания властей, страна до сих пор не перешла к четвертому этапу ЭВВК: ликвидации разрушительных экономических последствий (ущерба и потерь) от конфликта, не говоря уже о создании условий для устойчивого развития. Вызванный вооруженным конфликтом социально-экономический кризис обострился из-за целого ряда новых факторов: кризиса в соседнем Ливане, ужесточения западных санкций (американский «Акт Цезаря») и пандемии коронавирусной инфекции.

4. Особенности генезиса и эволюции сирийской ЭВВК обусловили объективные трудности на пути к урегулированию сирийского конфликта. У региональных элит, например, в Рожаве (Сирийском Курдистане) и компрадорской буржуазии, привыкших жить не под контролем центра, появились и укрепились собственные сферы влияния и интересы. Это диктует необходимость поиска компромиссов для запуска национального диалога, в частности, посредством более справедливого перераспределения доходов между центром и регионами, реанимирования единства экономической жизни, взаимовыгодных хозяйственных связей, инфраструктуры и коммуникаций.