Ещё раз о причинах войны Рима и арабской царицы Мауии

В конце 370-х годов состоялась война между Римом и арабами, которая стала одной из крупнейших римско-арабских войн в четвёртом столетии. Источники описывают эти события фрагментарно, что оставляет широкий простор для интерпретаций. Исследователи дают разные оценки причинам конфликта: одни подчёркивают важность конфессиональных разногласий, другие делают акцент на политических мотивах. В настоящей статье предпринята попытка ответить на вопрос, какие причины лежали в основе конфликта – религиозные или политические.

Церковные источники сообщают, что Мауия разорвала союзный договор с империей и организовала серию вторжений в её пределы. Успех был на стороне арабов, и вскоре римляне запросили мир. В ответ царица потребовала лишь одного: официально рукоположить некоего подвижника Моисея, которого сарацины почитали и хотели видеть своим епископом. Император приказал выполнить требование, и монаха доставили в Александрию к архиепископу Лукию. Он, в отличие от Моисея, был христианином омийского толка и активно преследовал никейцев – в это время на востоке империи обострилась внутрицерковная борьба. По этой причине Моисей отказался принимать сан из его рук и потребовал провести таинство только с участием изгнанных клириков-никейцев, пострадавших в ходе гонений. Империя была не в том положении, чтобы возражать, и Лукию пришлось вернуть опальных иерархов. После этого арабы обрели своего первого епископа, и война завершилась.

Из-за специфической просьбы арабской царицы многие современные авторы сделали вывод о её христианских взглядах. Подобную характеристику можно встретить, например, в одной из обзорных статей А.А. Васильева [Vasiliev, 1956, p. 307]. Похожий вывод содержат и работы Н.В. Пигулевской [Пигулевская, 1960, с. 60–61]. В 1980-м году этим событиям посвятил отдельную статью Г. Бауэрсок, который остановился на конфликте уже более подробно. По его мнению, после рукоположения епископа Мауия должная была принять христианство, поэтому для неё назначение Моисея имело важнейшее значение. Учитывая его никейские взгляды, Бауэрсок заключил, что и сама царица должна была принять никейский символ [Bowersock, 1980, p. 482, 488].

Детальный анализ истоков конфликта впервые предпринял И.А. Шахи́д [Shahid, 1984, p. 28, 76, 129, 143, 188]. В первой книге своего известного многотомника “Byzantine and the Arabs” он связал полемику Моисея и Лукия с вероятной ортодоксальной позицией царицы, а затем пришёл к выводу, что та противостояла Риму «на чисто доктринальных основаниях». Шахид видел в этой войне доказательство приверженности арабов ортодоксии, стремление защищать её от гонений при императоре Валенте. В предисловии он восторженно называет сарацин «закованным в броню кулаком никейской партии на Востоке». Эта точка зрения стала довольно популярной, в т.ч. оказала влияние на выводы У. Болла [Ball, 2016, p. 106–107]. Тем не менее, с ней соглашались далеко не все авторы¹.

Противоположное мнение через несколько лет после Шахида высказал З. Рубин. Он посвятил статью проблеме обращения Мауии и пришёл к выводу, что гипотеза об исповедании царицей христианства не имеет под собой серьёзных оснований. Также Рубин обратил внимание на причину войны, предположив, что конфликт мог быть вызван стремлением арабов изменить условия договора с империей [Rubin, 1988, p. 31].

В конце девяностых годов Д. Вудс в одной из своих статей также сказал несколько слов о начатой Мауией войне. Он не комментировал позицию Рубин и согласился с тем, что царица была обращённой, но вместе с тем предположил связать недовольство арабов с вероломным убийством римлянами их правителя, мужа царицы. Для подтверждения своих слов Вудс сослался на один похожий случай в римской истории, который тоже привёл к войне [Woods, 1998, p. 330].

В начале 2000-х годов оригинальную версию предложил Н. Ленски. В своей монографии о Валенте II он указал на ряд недостатков предложенного Шахидом сценария, полагая, что «религия была не столько причиной … сколько элементом урегулирования». Резкое ухудшение отношений Ленски объяснил бесцеремонным требованием императора рекрутировать часть арабской конницы для войны с готами во Фракии [Lenski, 2002, p. 205–209].

Однозначную же критику религиозной подоплёки, помимо Рубин, высказал О. Шмитт, опубликовавший статью через год после Ленски. Шмитт, как и Рубин, назвал причиной войны желание Мауии перезаключить договор с Римом на более выгодных условиях [Schmitt, 2003, S. 174–176].

Оценки более современных работ неоднозначны и, по сути, соединяют обе точки зрения. В одной из обзорных статей Г. Фишера мы читаем, что «попытка Валента навязать Мауии арианство, по-видимому, стала одной из причин восстания» и, несмотря на возможное преувеличение религиозных аспектов, «детали подчеркивают важность общего религиозного мировоззрения для создания доверительных уз» [Fisher, 2017, p. 177–178]. В то же время британский востоковед Д. Макдональд, ссылаясь на Ленски, склонен считать конфликт «в значительной мере политическим вопросом». При этом здесь же он замечает, что Мауия могла действовать из религиозных соображений, поскольку арианство «по-видимому, было для неё неприемлемым» [Macdonald, 2015, p. 79, 81].

Выводы исследователей опираются, в первую очередь, на сочинения трёх историков церкви – продолжателей дела Евсевия Кесарийского. Первым из них события описал Руфин Аквилейский (Ruf. HE. II. 6), который составил две дополнительные книги к «Церковной истории» Евсевия в самом начале V в. Вслед за ним на рубеже 430-х – 40-х гг. свою «Церковную историю» написал Сократ Схоластик (Socr. HE. V. 4). Вскоре после Сократа работу завершил Эрмий Созомен (Sozom. HE. VI. 38). Следующий историк церкви, Феодорит Кирский, оставил уже сравнительно небольшой отрывок, который представляет сжатое изложение предыдущих (Theod. HE. IV. 23)². С Мауией также связывают небольшой отрывок из анонимного трактата Expositio totius mundi et gentium (Expositio. IV. 75–83)³, однако этот текст был создан задолго до правления царицы.

Более позднюю традицию представляет Феодор Анагност («Лектор»), который в первых десятилетиях VI в. составил очередную «Церковную историю»⁴ и к уже известному сюжету добавил одну интересную деталь об арабской царице. Эту же версию воспроизвели средневековые хронисты: Феофан Исповедник, автор обширной «Хронографии», завершённой в первой половине 810-х гг. (Theoph. Chron. 5869), Георгий Амартол, написавший свою «Хронику» спустя несколько десятилетий (Georg. XI. 47. 4), и Михаил Сириец, автор аналогичного произведения, составленного в конце XII в. (Mich. Syr. Chron. VII. 7).

При работе со всеми этими источниками возникает ряд проблем. Во-первых, необходимо согласовать данные двух традиций. Появление оригинальных подробностей в наиболее поздних, средневековых трудах восходит, по-видимому, к сочинению Феодора. Текст его «Церковной истории» охватывает весьма обширный период от Константина до Юстина I (ок. 313–518 гг.) и традиционно делится на две части. Первая, интересующая нас, доведена до середины V в. и также является компендиумом, т. к. почти целиком состоит из фрагментов предшественников – церковных авторов, упомянутых в начале⁵. Более того, в отрывке о Мауии присутствует прямая ссылка на Созомена. Соответственно, возникает вопрос, у кого Феодор скопировал оригинальную информацию о царице, если ни у самого Созомена, ни у его коллег ничего подобного нет? Мы вернёмся к этому позднее, пока лишь заметим, что большинство исследователей небезосновательно относятся к поздней традиции весьма осторожно, более доверяя ранним авторам.

Существует, однако, ещё более критический подход к источникам, который представил Ф. Майерсон. Назвав свою статью «A Cautionary Note», он подверг сомнению сведения не только поздней, но и ранней традиции, заключив, что лишь первый из авторов, Руфин, может считаться более-менее достоверным – хотя и к нему следует относиться скептически. Главным образом потому, что тот, во-первых, писал «опираясь на свои травматические воспоминания» о гонениях при Валенте, а, во-вторых, составил не столько историческое произведение, сколько «мощное антиарианское заявление». Отталкиваясь от этих заключений, Майерсон подверг сомнению историчность Мауии и задался вопросом, была ли война на самом деле такой, какой её описали Руфин и остальные [Mayerson, 1980, 126–127; 131]. Рассмотрим раннюю традицию подробнее.

Руфин Аквилейский был современником событий и описал историю с Мауией первым. Выходец из Северной Италии, он принял крещение и отправился на Восток, немало времени проведя среди местных монахов и богословов. На момент войны Руфин находился в египетской Александрии, где происходили события⁶. Этим, видимо, следует объяснить наличие в его тексте подробного диалога между монахом Моисеем и александрийским архиепископом Лукием. Руфин мог стать непосредственным очевидцем их напряжённой беседы или, во всяком случае, узнать о подробностях от местного духовенства.

В отличие от него, Сократ жил позже и был жителем столицы: он родился и провёл всю жизнь в Константинополе, где занимался юриспруденцией. Тем не менее в его труде содержится информация, которая отсутствует у предшественника и представляет немалую ценность для современной реконструкции событий. Видимо, в столице Сократ имел доступ к таким источникам, которыми не располагал Руфин.

Созомен, современник Сократа, примерно в это же время жил в Константинополе и тоже был юристом. Из всех троих он больше всего связан с Востоком, т.к. родился неподалёку от Газы и учился в Берите – примерно там, где в 70-е гг. разворачивался конфликт. Ему были хорошо знакомы местные реалии и богатая устная традиция, в том числе арабская⁷. Неудивительно, что история восточных провинций раскрывается в его труде больше всего.

Все три автора сообщают приблизительно один и тот же сюжет, т.к. основой мог действительно послужить самый первый текст Руфина. Известно, например, что на его сочинение опирался Сократ⁸, материал уже Сократа, по всей видимости, имел перед собой Созомен. Тем не менее, нет никаких причин выделять этот самый ранний сохранившийся фрагмент о Мауии как наиболее авторитетный. Напротив, информация каждого историка имеет свою значимость. Руфина как современника и, вероятно, очевидца. Сократа, при всей его географической и хронологической удалённости, как передатчика неизвестных Руфину источников. А Созомена – как местного жителя, выросшего на Востоке и знакомого с устной традицией. Также необходимо заметить, что каждый последующий автор дополняет предшественника и далеко не всегда противоречит ему.

В этом отношении интерес представляет ещё один историк церкви – Геласий, епископ Кесарии Палестинской, который закончил свой труд в самом конце IV в. Почти весь его текст, включая предполагаемое описание римско-арабской войны, был утрачен и на сегодняшний день доступен только в небольших отрывках. Тем не менее их тщательный анализ показывает, что на Геласия ориентировался Руфин, приступивший к работе как раз вскоре после него⁹. Бауэрсоку, например, это дало ещё один повод отказаться от изображения Руфина нашим главным информатором о Мауии, ведь и Сократ, и Созомен также могли обращаться к общему для них тексту [Bowersock, 1980, p. 480–481]. По крайней мере отчасти таким путём можно объяснить появление новых данных у Сократа. Созомен же, как представляется, мог использовать свои оригинальные источники информации.

Поэтому, даже если вслед за Майерсоном предположить, что Руфин изложил события под сильным впечатлением от гонений, повлиявших на его точку зрения, он не стал единственным информатором для последующих авторов. Сократ и Созомен опирались и на другие источники, в т.ч., возможно, читали утраченный труд Геласия. Таким образом, следует признать, что у нас нет достаточных оснований сомневаться в сведениях ранних церковных историков¹⁰.

Более того, если мы предполагаем конфессиональную причину конфликта, справедливо обнаружить её описание именно у них, ведь для упомянутых авторов главной задачей было написание истории христианской церкви, в лучшем случае – христианской империи. Чисто политическая сфера интересовала их во вторую очередь. Тем не менее ничего похожего на религиозную подоплёку мы не встречаем.

Во-первых, никто из авторов не упоминает об особых симпатиях арабов к ортодоксии и не пишет, что Моисей был выдвинут только благодаря его никейским взглядам. Точно так же нет никакой информации о попытках навязать омийскую веру с римской стороны. Любопытно и то, что сам Моисей, оказавшись в Александрии, никак не пытается маркировать свою связь с арабами и предстаёт как будто бы самостоятельной фигурой. Он даёт отпор архиепископу Лукию, отказываясь принять сан из рук инициатора гонений, но этот спор происходит без участия арабской стороны. Можно было бы предположить, что Моисей пострадал во время преследований, отчего арабы возмутились, но и этой информации у нас нет.

Во-вторых, сложно сказать, была ли вообще христианкой сама Мауия к началу конфликта. Ранние авторы описывают её только как царицу сарацин (regina, φύλαρχος, βασίλισσα)¹¹, супругу умершего правителя, но умалчивают о религиозной принадлежности правительницы. Иную версию предлагает позднейшая традиция в лице Феодора (а за ним и средневековых хронистов). Так, Феодор сообщает, что Мауия «была христианкой, римлянкой по рождению» (ἡ Μαυία Χριστιανὴ ἦν, Ῥωμαία ἐκ γένους). По его версии, девушка была взята в плен, покорила красотой правителя сарацин, а после его смерти возглавила племена.

Как уже было сказано, первая часть работы Феодора является компиляцией. В нашем случае рассказ опирается на Созомена, о чём сам Феодор и говорит. Однако ни один из ранних авторов про римлянку и христианку ничего не знает – что кажется довольно странным, если принять во внимание биографию Созомена, хорошо знакомого с Востоком, или, например, возможности Сократа, имевшего доступ к столичным архивам. Можно, конечно, предположить, что Феодор каким-то образом узнал такие подробности, которые остались вне поля зрения его предшественников. С другой стороны, эти подробности вполне могут быть результатом позднейших домыслов, которыми так часто обрастают исторические события. В любом случае, сама по себе христианская принадлежность Мауии совершенно не означает, что она была из никейцев и начала войну исключительно из-за конфессиональных разногласий. Мотивацию царицы никто из авторов – ни ранних, ни поздних – не уточняет.

В-третьих, из сочинений церковных авторов можно сделать вывод о поверхностной христианизации арабов, причём даже после рукоположения Моисея. Первый автор, Руфин, сообщает лишь то, что царица требовала епископа для «своего народа» (gentis suae). Это может свидетельствовать как минимум о заинтересованности в новой вере и наличии некоторого числа христиан. Сократ уже более конкретен: в его труде говорится, что сарацины тогда присоединились к вере христовой, причём из контекста ясно, что произошло это уже после утверждения Моисея епископом. Наконец, Созомен рисует ещё более ясную картину. В его главе мы читаем, что благодаря Моисею число обращённых сарацин стало большим (πολλοὺς), а прежде оно было невелико (ὀλίγος).

Итак, в сочинениях церковных историков, которые не могли не уделить внимания конфессиональной вражде, следы таковой отсутствуют вообще. С оглядкой на Феодора можно осторожно предположить, что сама Мауия могла быть обращённой к началу конфликта, но вот придерживалась ли она именно никейского символа (и если да, то готова ли была его защищать), мы не знаем. Кроме того, арабские племена до войны ещё не были тесно связаны с христианством – ни с никейским, ни с каким-либо другим. В таком случае причины конфликта, а также требование епископа и выбор непосредственно Моисея можно попытаться объяснить другими обстоятельствами – политического характера. Это требует обращения к более широкому событийному контексту. Рассмотрим прежде всего вопрос датировки и определим место этой римско-арабской войны в истории 70-х годов IV столетия.

В историографии выдвигали самые разные варианты. Васильев предположил, что война началась после 376 года, Пигулевская разделяла эту точку зрения. Некоторые зарубежные исследователи до Шахида, включая Руже, помещали события в диапазоне от 370 до 374 гг. Сам Шахид, критикуя эти предположения, отодвигал их на несколько лет вперёд, до 375–378 гг. Бауэрсок и Шмитт датировали конфликт весной 378 г., Рубин помещала его в промежуток с весны по август 378 г. Ленски и Вудс полагали, что столкновения произошли зимой с 377 на 378 гг. и закончились ещё до отъезда Валента весной, а Макдональд заключил, что война могла начаться весной 377 г. и, вероятно, продолжалась до начала 378 года [Vasiliev, 1956, p. 307; Пигулевская, 1960, с. 60; Expositio, 1966, p. 25; Bowersock, 1980, p. 487; Shahid, 1984, p. 183–184; Rubin, 1988, p. 28; Woods, 1997, p. 268; 1998, p. 328; Lenski, 2002, p. 208–209; Schmitt, 2003, S. 170–171; Macdonald, 2015, p. 81.].

Такой разброс объясняется неопределёнными сведениями источников. Наименее надёжные из них предлагают слишком ранние даты: трактат Expositio был написан, в крайнем случае, в самом начале 360-х гг., а Феофан помещает отрывок о Мауии под 5869-м годом александрийской эры, т.е. датирует его 368/9-м годом от Р.Х. Датировка Феофана, по всей видимости, является результатом распространённой ошибки автора при составлении хроники. Expositio же написан слишком рано, да и содержание самого отрывка, как представляется, не имеет отношение к Мауии¹². Кроме того, в обоих случаях датировка не подтверждается другими авторами и не вписывается в общий контекст событий.

Бо́льшую ясность вносят сведения историков церкви. Руфин переходит к Мауии сразу после рассказа об избрании архиепископа Лукия и учинённых им гонений – по мнению первого автора, война произошла вслед за этими событиями, т.е. в последующие после 373-го годы¹³. Сократ предлагает более точную последовательность: сарацины разорвали союз с Римом, когда император отбыл из Антиохии (ἀναχωρήσαντος δέ τῆς Ἀντιοχείας τοῦ βασιλέως). Созомен также более конкретен: по его данным, война началась «в это самое время», т.е. в разгар готского восстания во Фракии¹⁴. Датировку Руфина можно опустить, т.к. он сообщает слишком широкий диапазон. Сократ и Созомен более точны, но их датировка относительная. Поэтому для уточнения обратимся к другим источникам.

Как сообщает современник и крупнейший историк тех лет Аммиан Марцеллин, в 377 г. племена готов, недавно перешедшие Дунай, подняли мятеж и создали серьёзную угрозу империи на Балканах. На тот момент август Востока Валент II находился в сирийской Антиохии. За предыдущие годы ему кое-как удалось договориться с варварами на Дунае, и теперь он полностью сосредоточился на восточном направлении, собирая войска и готовясь к новой схватке с Ираном. Тем не менее неожиданные обстоятельства внесли свои коррективы.

Император узнал о случившемся, когда дело шло уже к осени, и стремительно изменил планы (Amm. XXXI. 7. 1). В первую очередь он выслал магистра конницы Виктора к персам, чтобы на любых условиях заключить мир. Во Фракию же были направлены другие военачальники со своими отрядами.

Тем временем готы успешно теснили балканские части. Сокрушив основные силы в регионе, они рассыпались по Фракии, совершая грабежи. По словам Аммиана, ситуация ухудшилась, когда осень склонялась к зиме (Amm. XXXI. 10. 1). Тогда же император, наконец, оставил Антиохию и после долгой дороги прибыл в Константинополь (Amm. XXXI. 11. 1); причём Сократ уточняет, что столицы он достиг в мае (Socr. HE. IV. 38). Значит, решив осенью все вопросы, Валент покинул свою восточную ставку к началу зимы 377 года. Если верить сообщениям Сократа и Созомена (которые не противоречат более пространным данным Руфина), как раз в это время арабы Мауии начали своё вторжение.

Таким образом, начало войны можно датировать зимой 377–378 годов. Длительность конфликта определить трудно, но, по всей видимости, он должен был завершиться в ближайшие месяцы, т.е. к весне или весной 378 года¹⁵. Столкновение окончилось не в пользу империи: её войска не сумели сдержать арабские вторжения, от которых пострадали южные провинции диоцеза Восток¹⁶.

Безусловно, зима 377–378 гг. оказалась крайне удачным моментом, чтобы нанести удар: римская армия во главе с императором ушла с Востока и была целиком поглощена готской проблемой. Арабы оказались один на один с местными войсками и, как показала череда столкновений, уверенно одерживали над ними верх. Всё выглядело так, как будто бы они воспользовались удобным случаем¹⁷.

По крайней мере мы знаем, что именно так в то же самое время действовали лентиензы – одно из племён германского объединения аламаннов. Они нарушили заключённый с империей договор и вторглись в провинцию Норик у истока Дуная. Вслед за лентиензами, которых удалось остановить, последовали другие племена, и небольшой набег превратился в крупное вторжение. Аммиан прямо заявляет, что варвары прознали об отправке армии на Балканы (август Запада, Грациан, также поспешил во Фракию) и решили воспользоваться случаем (Amm. XXXI. 10. 2–5). Однако для западной части империи эта проблема была по силам. Обеспокоенный Грациан немедленно развернул войска и направил их против германцев. Для Валента на востоке ситуация сложилась более сложная: ему пришлось выбирать главный фронт, а остальные пытаться ликвидировать дипломатически. Именно поэтому магистр конницы Виктор срочно направился к персам, а требование арабской царицы было удовлетворено, несмотря на упрямство Моисея.

То есть непосредственной предпосылкой для наступления Мауии стало ослабление римского военного присутствия на Востоке. Арабы, как и племена на Дунае, просто удачно использовали обстоятельства и совершили череду набегов. По аналогии с дунайскими племенами можно попробовать реконструировать причину подобных действий арабской царицы.

Ко второй половине 360-х гг. при тогдашнем императоре Запада Валентиниане I была ужесточена политика в отношении аламаннов. В частности, им были сокращены положенные по соглашению выплаты. Это охладило отношения и вскоре привело к войне (Amm. XXVI. 5. 7). Примерно в то же время на Балканах своё наступление развернул восточный император Валент II, который инициировал длительную кампанию против готов-тервингов. Причём Аммиан замечает, что он действовал по указанию западного августа, т.е. следовал некоему общему плану (Amm. XXVII. 4. 1)¹⁸. В результате этой многолетней борьбы оба брата добились пересмотра соглашений с варварами, что привело к росту напряжённости по всей дунайской границе.

Вероятно, в это время умирает правитель арабов, супруг Мауии¹⁹, и она, видимо, как регент принимает власть. Как и полагается в таких случаях, Валент должен был перезаключить договор, однако теперь, по всей видимости, на иных условиях – таких, которые уже были предложены всем прочим варварским племенам. Безусловно, решительности Валенту добавляло наличие в Сирии крупного военного контингента – шла подготовка к новой войне с Ираном. Логично предположить, что решив дела в Подунавье силой и оглядываясь на действия брата, он планировал реализовать на восточной границе точно такой же сценарий.

Этим и может быть объяснено недовольство арабов. Поэтому, как и многие племенные вожди на Дунае, Мауия выжидала удобного момента для военного реванша. Реванша с целью перезаключения договора на более выгодных условиях. Благодаря готскому восстанию во Фракии, такой случай неожиданно представился. В ходе успешной войны зимой-весной 377–378 гг. эти цели были достигнуты. Если царица и не добилась полного возврата к прежним условиям, то смогла получить необходимые уступки и навязать империи новое соглашение.

По крайней мере, уже через несколько месяцев некий отряд сарацин появился под стенами Константинополя и вступил в бой с осаждавшими его готами. И если Аммиан фиксирует сам факт, то Сократ и Созомен пишут, что этот отряд был послан Мауией (Amm. XXXI. 16. 5; Socr. HE. V. 1; Sozom. HE. VII. 1)²⁰.

Конфликты Рима с варварами из-за отмены или пересмотра союзного договора – явление частое. На Востоке нечто подобное произошло, например, в июне 363 г., когда август Юлиан отказался платить наёмникам-сарацинам²¹.

При таких условиях требование рукоположить Моисея могло означать лишь то, что новый договор предусматривал более тесную связь между сторонами. Стремление укрепить дипломатические контакты также подтверждают слова Созомена о браке между дочерью Мауии и римским военачальником Виктором. Кроме того, наличие официального епископа и личная связь с римским командованием увеличивали статус правящей арабской семьи. Эта часть требований Мауии, зафиксированная церковными авторами, отражает растущую интеграцию бедуинов в оседлое пространство восточных провинций. Выбор же именно Моисея можно объяснить привязанностью арабов к конкретному подвижнику и/или этнической близостью²².

В таком свете предположение Рубин и Шмитта о стремлении перезаключить договор как о главном мотиве войны выглядит уже более обоснованным. Любопытна также точка зрения Вудса, который предположил, что причиной недовольства арабов могли стать провокативные действия римской стороны, а именно – убийство арабского царя, мужа Мауии. Доводом в пользу такой реконструкции Вудс посчитал описанное Аммианом убийство римлянами царя квадов Габиния в 374 г., что впоследствии также привело к войне (Amm. XXIX. 6. 5–6), а также убийство на пиру армянского царя Папа в том же году (Amm. XXX. 1. 1–4). Стремление любыми путями устранить неудобных правителей вообще было присуще имперской администрации. Только Аммиан за описанные им двадцать пять лет римской истории называет как минимум пять попыток (включая две приведённые выше) вероломного устранения потенциальных соперников²³. В арабской истории нечто подобное произошло в начале 580-х гг., когда император Тиберий II попытался дважды арестовать царя Гассанидов и во второй раз сослал его на Сицилию²⁴. Предположение Ленски, объяснявшего недовольство арабов бесцеремонным рекрутским набором, также представляется реальным, но обосновать его достаточно трудно.