Индия и Пакистан в Центральной Азии: истоки, эволюция и перспективы отношений

Центральная Азия является объектом внимания множества внешних игроков – России, США, КНР, Турции, Ирана, арабских государств Персидского залива, отдельных европейских стран и ЕС. К этому списку также можно добавить Индию и Пакистан, чей интерес к региону обусловлен набором исторических, военно-политических и экономических причин.

Настоящая статья посвящена анализу внешней политики Индии и Пакистана в Центральной Азии: рассматривается обоснование вектора внешней политики, прослеживается восприятие региона местными элитами, а также изменения в стратегии стран, перечисляются успехи и неудачи, оцениваются дальнейшие перспективы.

В качестве методологической основы авторами выбран комплексный подход, сочетающий историческую социологию международных отношений и теорию элит, критическую геополитику и критическую историографию.

В статье последовательно рассматривается обоснование центральноазиатского вектора внешней политики Нью-Дели и Исламабада, выделяются два устойчивых шаблона восприятия – «расширенная общая ойкумена» и пространство противостояния великих держав; оценивается значение «афганского фактора»; анализируются внешнеполитические стратегии Индии и Пакистана в отношении бывших постсоветских республик, их успехи, неудачи и перспективы.

ОБОСНОВАНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОГО ВЕКТОРА ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ИНДИИ И ПАКИСТАНА

Политикоформирующий миф является основным средством обоснования центральноазиатской политики Индии и Пакистана, поскольку двустороннее политическое и экономическое взаимодействие с регионом развито слабо. Фундаментом их внешнеполитической стратегии являются исторические нарративы, что связано с потребностью подтверждения своих взглядов в отношении себя и других [Yasmeen, 2008, p. 30]. Во внешнем поле они служат средством легитимации политики. Во внутреннем– инструментом формирования национальной и цивилизационной идентичности, поскольку внешнеполитические заявления служат отражением национального самосознания [Kavalskia, 2010, p. 50].

В индийской коллективной памяти, отображаемой в исторических текстах, регион воспринимается как «место происхождения» и «источник опасности», что связано с популярными представлениями о начале пришествия ариев, а также регулярными вторжениями из Центральной Азии на территорию Индостана [Laruelle, 2011, p. 7–21]. Индийские исследователи акцентируют внимание на роли центральноазиатского региона в процессе распространения буддизма на территорию стран Восточной Азии благодаря наследию Кушанского царства.

Пакистанцы также, акцентируя внимание на общих исламских ценностях, не игнорируют связи в доисламский период. Во-первых, подчеркивается наличие общего цивилизационного пространства и совместной истории государственных образований (Греко-Бактрийское и Кушанское царства, империя Великих Моголов). Во-вторых, приводятся примеры экономического взаимодействия во времена использования Шелкового пути. Наконец, культурное взаимовлияние в лингвистической сфере, архитектуре и литературе подаются в качестве основы для взаимопонимания и развития диалога [Tarar, 2019, p. 4–7].

Для такой точки зрения есть основания. Так, профессор Чикагского университета Маршалл Г.С. Ходжсон описывал Индию, Центральную Азию, Турцию и Иран как «единую сферу обращения, ойкумену с сильными общими культурными ценностями и символами» [Alam, Subrahmanyam, 2007, p. 228]. Основой взаимовлияния в Раннее Новое время стала исламская культура [Hodgson, 1977, p. 59–67]. Границы этого мира определялись не политическими, а социальными факторами, что подразумевало охват гораздо большей территории, чем владения какой-либо империи [Foltz, 1998, p. 65].

Тесные культурно-цивилизационные связи подкреплялись наличием большой диаспоры в регионе, которая способствовала укреплению торгово-экономических отношений. Тысячи выходцев из Индостана расселялись в регионе с середины XVI в., а с начала XVII в., по некоторым оценкам, общая численность диаспоры в Евразии превышала 35 тыс. человек [Levi, 2002, p. 179]. Рассредоточение индийской диаспоры в городах Ирана, Афганистана позволило наладить торговые связи с Узбекистаном [Gopal, 2001, p. 19–43]. Купцы сохраняли прочные связи с родными городами и постоянно передвигались между Индией и Центральной Азией, образуя «сетевые» связи между регионами [Markovits, 1999, p. 883–911]. Ее представители, преимущественно выходцы из торговых городов Мултан и Шикарпур¹, занимались обеспечением торговых связей как со странами региона, так и с Российской Империей.

Все перечисленные сюжеты лежат в основе политического мифотворчества, однако на наш взгляд, сегодняшняя политика определяется скорее колониальной эпохой, а точнее – наследием британского восприятия пространства. Так, с 1846 по 1889 гг. политику Лондона в отношении региона определяли две взаимосвязанные проблемы – торговые отношения с Туркестаном и необходимость противостояния российской экспансии в Центральной Азии [Haines, 2004, p. 540].

К концу XIX в. регион Центральной Азии стал терять то торгово-экономическое и культурное значение, которое играл прежде. Центральная Азия перестала быть транзитным маршрутом для индийского хлопка и текстиля. С началом продвижения Российской Империи в Центральной Азии, укрупнения банковской системы региона и введения законов, ограничивающих коммерческую и ростовщическую деятельность индийцев, численность диаспоры значительно сократилась [Levi, 2002, p. 258].

При этом британцы не сомневались в том, что Россия не остановится на рубежах Центральной Азии: так, полковник Э. Дюранд в своих мемуарах утверждает, что «каждый, у кого была возможность заниматься рассматриваемым вопросом, не имеет никаких сомнений, что русские верят в возможность захвата Индии» [Durand, 1899, p. 2–3]. Отметим, что в России дискуссия о необходимости продолжения имперской экспансии действительно велась. В докладе председателя среднеазиатского отдела общества востоковедения А.Е. Снесарева к региону отнесены не только территории Туркестанского края, но и Афганистан, Уйгуристан и Индия, а «движение к теплым водам Индийского океана» определяется как «естественное и давно намеченное» [Снесарев, 1906, с. 7].

По задумке англичан, Персия и Афганистан должны были служить важными буферными зонами Британской Индии на пути Российской империи. Д.Н. Керзон отмечал, что Британская империя из-за наличия протяженной границы в Евразии (почти 10 тыс. км.) является крупнейшей сухопутной державой [Lord Curzon, 1907, p. 9]. На повестке стоял вопрос обеспечения безопасности на этих рубежах. Керзон отмечал, что для поддержания стабильности буферные зоны должны управляться властью, способной установить порядок на контролируемой территории. Важную роль в этом деле должны были сыграть представительства Индии в этих государствах [Thakur, 2014, p. 60].

Как следствие, многие понятия и конструкты времен колониальной зависимости играют важную роль в современном восприятии Центральной Азии со стороны Индии и Пакистана. После обретения независимости политические элиты Южной Азии пытались отгородиться от наследия Британского Раджа патриотическими и националистическими лозунгами, хотя сами они являлись продуктом британской или британизированной системы образования и культуры [Куприянов, 2023, с. 35–48].

Успешный транзит идей об особенностях этого направления внешней политики был также обусловлен тем, что Британская Индия представляла собой не просто колонию, а субимперию, чье влияние распространялось далеко за пределы Южной Азии [Onley, 2009, p. 44–62]. Соответственно, местные элиты (чиновничий аппарат и вооруженные силы) являлись не только объектами британской политики, но и ее проводниками в отношении третьих стран, что способствовало лучшему усвоению британских понятий и практик. При этом индийцы не принимали большого участия в концептуальном оформлении внешней и оборонной политики, а также в стратегическом планировании, что, как отмечал бывший глава МИД Индии, привело к «отсутствию резерва мысли, талантов и кадров» [Singh, 1999, p. 20].

Сегодня в представлениях политических элит и экспертного сообщества в Нью-Дели и Исламабаде сосуществуют два дополняющих нарратива. Первый связан с необходимостью повышения торговых отношений со странами Центральной Азии, а второй – с необходимостью обеспечения безопасности на северных рубежах. Если для Индии вопросы безопасности концентрируются на необходимости предотвращения распространения терроризма и религиозного экстремизма, то для Пакистана они связаны с необходимостью добиться дружественного окружения и не допустить появления индийских союзников в своем «тылу». Еще одним важным фактором является представление индийских и пакистанских политических элит о стратегической важности Афганистана и необходимости установления там благоприятного политического руководства как одного из ключевых условий для поддержания региональной стабильности.

Вышеперечисленные сюжеты объясняют популярность термина «Большая игра», получившего новую жизнь в постбиполярную эпоху, и использование геополитических конструктов, созданных в начале XX в. британским географом Х. Маккиндером и призванных описать значение «великой природной крепости» (Хартленда) – региона Центральной Азии. Эти конструкты, подразумевающие конфронтационный характер взаимодействия великих держав, нашли свое воплощение в политических действиях лишь спустя некоторое время после обретения независимости.

ФОРМИРОВАНИЕ САМОСТОЯТЕЛЬНЫХ ВЕКТОРОВ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ

Политических связей Индии, Пакистана и центральноазиатских республик долгое время не существовало по причине долгого отсутствия государственности в современном понимании у всех рассматриваемых субъектов. Однако регион все же периодически присутствовал во внешнеполитической повестке элит Индостана.

Лидеры Всеиндийской Мусульманской Лиги обращали внимание на Центральную Азию еще в начале прошлого века. Так, в своем выступлении на 11-м съезде партии в 1918 г. М.А. Ансари сожалел об упадке исламской цивилизации и разрыве «дуги» мусульманских государств от Османской империи до Китая. Пафос антиколониальной борьбы и «возрождения исламской идентичности» смешивался с британскими нарративами о российской экспансии, отрезавшей мусульман Южной Азии от своих единоверцев в Туркестане [Malik, 1994, p. 381–391].

В то же время среди правящих кругов Британской Индии росла обеспокоенность относительно последствий Октябрьской революции и установления советской власти в регионе [Warikoo, 1989, p. 183–185]. Узбекистан стал прибежищем для индийских революционеров, деятельность которых поддерживало советское руководство [Chatterjee, 2011, p. 21–37]. Активизация левых сил привела к формированию в октябре 1920 г. Коммунистической партии Индии в Ташкенте. Однако вскоре поддержка антиколониального движения со стороны СССР существенно сократилась, что было вызвано необходимостью международного признания новообразованного государства, а также началом Второй Мировой войны, в ходе которой Советский Союз и Великобритания выступали союзниками [Gopal, 2011, p. 37–47].

Центральная Азия практически не присутствовала в индийской внешнеполитической повестке после обретения независимости. Причиной этому стало «ложное чувство безопасности», обусловленное географическими и политическими факторами [Singh, 1999, p. 111]. После раздела Британской Индии Гималаи стали важным географическим препятствием, разделяющим два региона, а центральноазиатские республики являлись частью СССР, поэтому интерес со стороны Индии к региону значительно сократился – политические контакты осуществлялись через призму отношений с Москвой.

Другой причиной, по мнению С.Р. Мохана, стало постепенное преобладание среди политических кругов «представления о необходимости установления закрытых границ» [Mohan, 2005, p. 208]. В вопросах безопасности на повестке стояла необходимость урегулирования пограничного вопроса с Пакистаном и Китаем, а в вопросах экономики – развитие национального хозяйства на основе принципов импортозамещения. Процесс деколонизации, возрождение национальной идентичности и территориальная экспансия Китая в Тибет обусловили несостоятельность идеи создания буферов.

Правительство независимой Индии не могло отказаться от сформированного в колониальную эпоху стратегического мышления касаемо центральной роли страны в азиатском регионе [Thakur, 2014, p. 59]. Позиция Дж. Неру подразумевала исключительную преемственность стратегической культуры, что на практике выражалось в поддержании контактов с традиционными партнерами [Thakur, 2014, p. 63].

Гораздо более динамично развивалось взаимодействие в области культуры и образования. В 1960–70-х гг. сотрудничество Индии и Центральной Азии основывалось на технической подготовке индийских специалистов и академических обменах – в некоторых школах Узбекистана было предусмотрено преподавание хинди и урду.

Деятельность Пакистана в Центральной Азии в те годы мало отличалась от индийской – незначительное политическое взаимодействие и развитие культурных контактов на вряд ли можно назвать значимой предпосылкой для современного положения бывших советских республик в стратегиях Нью-Дели и Исламабада. Определяющим фактором в нынешней центральноазиатской политике Индии и Пакистана стали события 1970-1980-х гг. в Афганистане, где активную роль сыграл именно Исламабад.

Пакистанскую реакцию на ввод ограниченного контингента советских войск в Афганистан (ОКСВА) 1979 г. определили три фактора. Во-первых, начавшийся при З. А. Бхутто курс на исламизацию пакистанской политики был усилен в годы правления генерала М. Зия уль-Хака [Филимонова, 2010, с. 71–89]. Соответственно, поддержка исламистов в Афганистане, выступающих против прогрессистского и просоветского правительства НДПА в Кабуле, являлась логичным продолжением внутриполитической риторики.

Во-вторых, военно-гражданское руководство Пакистана традиционно воспринимает Афганистан как одно из главных направлений внешней политики. Вне зависимости от того, существует ли т.н. доктрина «стратегической глубины», задача признания линии Дюранда в качестве официальной афгано-пакистанской границы, поддержания порядка в приграничных пуштунских районах и недопущения чрезмерного сближения Кабула и Нью-Дели остаются стратегическими императивами Исламабада.

В-третьих, вовлечение в «поход против коммунизма» обеспечило Пакистан статусом «прифронтового государства» и одного из главных союзников США, что позволяло придать американо-пакистанским отношениям новый импульс после их упадка в 70-е гг. и добиться возобновления интенсивного военно-технического сотрудничества.

Третий фактор на время потерял свою актуальность после вывода ОКСВА в 1989 г., однако первые два в несколько переосмысленном виде стали оказывать влияние и на центральноазиатскую политику Пакистана после распада Советского Союза, а сама «афганская проблема» в последующие десятилетия станет одним из главных сюжетов в противостоянии между Нью-Дели и Исламабадом.

РАЗВИТИЕ ПОЛИТИКИ В ПОСТБИПОЛЯРНЫХ РЕАЛИЯХ

После распада биполярной системы политическим элитам Индии и Пакистана предстояло адаптировать внешнеполитическую стратегию к новым условиям, параллельно выстраивая политический диалог с пятью постсоветскими республиками.

В стратегическом представлении индийских элит регион начал рассматриваться как часть «расширенного соседства», где страна должна была установить экономические связи и ограничить политическое влияние других держав. Страны Центральной Азии одновременно стали источником новых угроз и новых возможностей для расширения стратегической роли Индии. В то же время этот вектор находился на периферии общественно-политических дискуссий [Bal, 2004, p. 25].

В условиях турбулентной социальной и политической обстановки как в странах региона, так и в соседнем Афганистане, руководство Индии не смогло выработать целостную внешнеполитическую стратегию. В Нью-Дели понимали, что отсутствие стратегических основ негативно отразится на возможностях страны играть большую роль в региональных процессах. По этой причине к концу 1990-х гг. наметился переход от идеалистической к более прагматичной парадигме. По мнению Э. Кавальски этому способствовали ядерные испытания на полигоне Покхран 1998 г. [Kavalskib, 2010, p. 244] Изменения можно объяснить и трансформацией региональной динамики. После терактов 11 сентября регион Центральной Азии приобрел важное значение с точки зрения международной борьбы с терроризмом. Третья причина кроется в изменившейся структуре политических элит Индии.

Образование пяти центральноазиатских республик пришлось на администрацию Индийского национального конгресса (Indian National Congress, ИНК), представители которого исповедовали более мягкий подход к странам региона. Премьер-министр П.В.Нарасимха Рао (1991–1996 гг.) дважды посетил регион и в целом проявлял интерес к новым республикам в контексте противостояния влиянию Пакистана. Однако страна не стремилась резко увеличивать политическое и экономическое присутствие. Премьер-министр Индии И.К.Гуджрал (1997–1998 гг.) был членом партии Джаната дал. Его внешнеполитическая доктрина была посвящена развитию двусторонних отношений с соседями Индии и в значительной степени игнорировала Центральную Азию как важное направление внешней политики [Murthy, 1999, p. 639–652].

Пришедшая к власти в 1998 г. Индийская народная партия (Bharatiya Janata Party, БДП) во главе с премьер-министром А.Б. Ваджпаи начала проводить более активную политику. Именно на правительство БДП пришлось начало «войны с террором» в Афганистане, а традиционная важность северо-западных рубежей определила увеличение роли Индии в региональных процессах. В этот момент Индия заново открыла для себя историю Британского Раджа, который формулировал очень четкие стратегические концепции в отношении Центральной Азии [Blank, 2002]. Так, занимавший в это время пост главы МИД Дж.Сингх (1998–2002 гг.) был последователем «керзонианской школы» в части определения роли Индии в Евразии, критиковал предыдущие правительства, за то, что те «приняли ограничения, наложенные географией» [Mohan, 2005, p. 205].

Центральноазиатская политика Пакистана отличалась большей последовательностью в силу устоявшихся приоритетов, среди которых можно выделить сдерживание Индии, контроль над ситуацией в Афганистане и поиск дружественных стран в исламском мире [Memon, 1994, p. 45–61].Осуществление последнего пункта казалось особенно уместным ввиду распространения идей о цивилизационной общности мусульман и подъема исламистских сил в регионе [Bhatty, 1994, p. 23–38].

С одной стороны, Исламабад предпринимал попытки наладить отношения с постсоветскими светскими режимами через предложения о торговом, логистическом и энергетическом сотрудничестве. Пакистан предлагал доступ к портам на Макранском побережье, взамен рассчитывая на строительство инфраструктуры для импорта энергоресурсов и электроэнергии. «Цивилизационный компонент» на этом направлении проявлялся незначительно: расширение Организации экономического сотрудничества (Турция, Иран, Пакистан и присоединившиеся центральноазиатские республики с Азербайджаном) отвечало представлениям Исламабада о необходимости консолидации мусульманских стран «от Персидского залива до Китая», но так и не дало ощутимых результатов в практической плоскости [Hussain, 1997, p. 67–76].

С другой стороны, интенсивная исламизация во внутренней политике, относительная легализация джихадизма в годы противостояния с ОКСВА и последующая вовлеченность в «афганскую проблему» обусловила причастность пакистанских исламистских сетей к деятельности террористических организаций, функционирующих на территории Центральной Азии. Так, лидер Исламского Движения Узбекистана (ИДУ) Т. Юлдашев проживал в Пешаваре и находился в тесном контакте как с местными исламистами, так и с талибами [Белокреницкий, 2004, с. 40–44].

Ряд отработанных методов поддержки джихадистских группировок и отсутствие категорического осуждения такой практики со стороны международного сообщества в 1990-е гг. позволяли пакистанским элитам использовать и такой набор инструментов для достижения собственных политических целей в регионе.

Покончено с этим было практически одномоментно – после начала военной операции США и их союзников в Афганистане стране пришлось понизить уровень взаимодействия с исламистами и присоединиться к «глобальной войне с террором». Исламабаду больше не суждено было вести такую же проактивную внешнюю политику в Центральной Азии, какую он вел на протяжении 90-х гг.

Индии же свержение режима талибов, напротив, позволило увеличить свое политическое и экономическое влияние [Mohan, 2005, p. 220]. Страна вновь открыла свое посольство в 2001 г., консульства в Кандагаре, Джелалабаде, Герате, Мазари-Шарифе. Индия оказывала гуманитарную помощь Афганистану и странам Центральной Азии, участвовала в поддержке военных операций, а своеобразным стратегическим рубежом для противостояния с талибами и Пакистаном стал Таджикистан [Stobdan, 2020, p. 239]. Нью-Дели стремился развить и логистические связи с Кабулом – так, Индия, Иран и Афганистан подписали меморандум о взаимопонимании по строительству транспортного коридора от иранского порта Чабахар до центрального Афганистана [Agreement on the Establishment, 2016].

Последующие администрации М.Сингха (ИНК, 2004–2014 гг.) и Н.Моди (БДП, 2014–2024 гг.) принимали во внимание стратегическую важность региона, хотя это не всегда отражалось в практике взаимодействия.

Ограниченность политического инструментария стала причиной активизации энергетической политики Индии в Туркменистане и Казахстане. Отсутствие успехов на этом направлении индийцы связывают с геополитическими факторами. Если в первом случае реализацию трубопровода ТАПИ (Туркменистан–Афганистан–Пакистан–Индия) ограничил пакистанский фактор, то неудачи в нефтегазовом секторе Казахстана принято обосновывать наличием китайского фактора – многие контракты на разработку месторождений были проиграны именно компаниям из этой страны [Pradhan, 2019, p. 135–136]. Эти события явились дополнительной почвой для провозглашения региона в качестве пространства борьбы за энергетические ресурсы.

В попытке «освежить» отношения в 2012 г. была сформулирована политика «Связь с Центральной Азией» (Connect Central Asia), хотя ее практическое проявление можно было наблюдать только после прихода администрации БДП к власти в Индии в 2014 г. Так, в 2015 г. визит Н.Моди в Центральную Азию воспринимался как «исторический», так как явился первым визитом премьер-министра сразу во все страны региона и отражал ожидания о начале новой проактивной политики.

С приходом БДП был намечен курс на активизацию политического диалога. В 2015 г. начался процесс вступления страны в ШОС в качестве полноправного члена, а с 2019 г. был организован Формат «Центральная Азия + Индия» на уровне МИД. В 2022 г. состоялся первый Саммит Индия–Центральная Азия, важным итогом которого стали договоренности о проведении подобных встреч раз в два года.

Таким образом, главным успехом Индии в последние годы стало повышение статуса политического диалога – достижение, вызывающее удовлетворение индийской аудитории, но ничем не обязывающее политические элиты.

Сотрудничество Пакистана и Центральной Азии после 2001 г. также получило дальнейшее развитие, хотя Исламабаду пришлось несколько иначе расставить акценты: Пакистан стал позиционировать себя как наиболее заинтересованная в борьбе с терроризмом сторона, которая готова к любым совместным инициативам с центральноазиатскими республиками. Подтверждением этому служило стремление Пакистана вступить в ШОС. За счет вступления в организацию в 2017 г. Исламабад смог частично нивелировать обвинения в поощрении терроризма и закрепить за собой особую роль в обеспечении региональной безопасности.

Во второй половине 2010-х гг. к этому добавились заверения в способности оказать благотворное влияние на талибов в случае их повторного прихода к власти, что должно было обеспечить окончание гражданской войны в Афганистане, безопасность стран Центральной Азии и последующее бурное экономическое развитие региона. После вывода войск США и их союзников из Афганистана в августе 2021 г. и возвращения ДТ к власти в Кабуле у Исламабада появилась возможность подтвердить свою правоту на практике, но пока что результаты по последнему, экономическому, пункту остаются скромными.

Согласно пакистанским оценкам, в отношениях Исламабада и постсоветских столиц имеется огромный потенциал в торгово-экономической сфере. Иными словами, отношения между странами находятся на крайне низком уровне: совокупный торговый оборот Пакистана и стран Центральной Азии составляет около 310 млн долл., из которых около 140 и 126 млн приходится на Казахстан и Узбекистан соответственно [Central Asia, 2022]. Низкие совокупные объемы не позволяют назвать экономический фактор определяющим в отношениях Пакистана и Центральной Азии – на бывшие советские республики приходится меньше процента пакистанского экспорта и 0,1% совокупного импорта [Trade and Payments, 2024].

Для исправления этой ситуации руководство Пакистана уже 30 с лишним лет настаивает на развитии двух направлений – транспортно-логистического и энергетического.

Первое предполагает использование территории Пакистана в качестве страны-транзитера для экспорта центральноазиатских товаров через порты на Макранском побережье (Карачи и Гвадар), что должно помочь постсоветским республикам диверсифицировать используемые торговые маршруты.

Энергетическая проблематика же в большей степени интересует Пакистан. Все обсуждаемые инициативы (ТАПИ, CASA-1000) также не могли воплотиться якобы из-за связанных с Афганистаном проблем, но после относительной стабилизации ситуации в регионе у проектов, по декларируемой оценке Исламабада, появился шанс на реализацию.

Более важным фактором выступает низкая заинтересованность центральноазиатских стран вкладываться в проекты без участия Индии. Позиция последней объясняется просто: Нью-Дели не желает зависеть от энергетической инфраструктуры, проходящей по территории Пакистана. Тем более, на центральноазиатском направлении Исламабад выступает единым фронтом с Пекином.

В целом в дискуссиях индийского экспертного сообщества можно наблюдать несколько не исключающих друг друга нарративов. Во-первых, Центральная Азия воспринимается как место геополитического противостояния и источник энергоресурсов. Метафора о «Новой Большой игре» стала «доминирующей призмой, через которую индийская элита смотрела на Центральную Азию» [Mohan 2005: 217]. Она скорее ограничивала политику: товарооборот Индии с регионом составляет 1,3 млрд долл., основная доля которой традиционно приходится на Казахстан (641 млн. долл.) и Узбекистан (332 млн. долл.) [Trade Statistics, 2024].

Во-вторых, регион традиционно рассматривается как источник нестабильности в контексте распространения религиозного экстремизма и терроризма на территорию Кашмира. Такое восприятие является экстраполяцией противостояния с Пакистаном на центральноазиатский регион, хотя сам Нью-Дели каких-либо проактивных шагов не предпринимает.

Индийские эксперты правы в том, что ключ к развитию отношений с Центральной Азией лежит в экономической плоскости. Пакистан же пока не способен соревноваться даже со скромными успехами Нью-Дели, что объясняется экономическим отставанием от большинства южноазиатских соседей и зависимостью от внешних источников финансирования [Белокреницкий, 2024, с. 69–78].

В отсутствие экономической базы взаимодействия с Центральной Азией Индии и Пакистану лишь остается ссылаться на культурно-цивилизационные связи и необходимость поддерживать политический диалог. В этом контексте экстраполяция соперничества Нью-Дели и Исламабада на центральноазиатский регион не несет рисков для задействованных игроков – постсоветские республики могут получать ситуативные выгоды от контактов с обеими сторонами, а Индия и Пакистан удовлетворяются самим фактом (хоть и незначительного) присутствия в регионе, что бьется с их геополитическими представлениями об окружающем пространстве.

ВЫВОДЫ

Попытки легитимации политики Индии и Пакистана в Центральной Азии происходят за счет исторических аналогий и связаны с нарративами о «возвращении» стран в Центральную Азию [Kaushik, 2012, p. 323–331]. Несмотря на апелляции к доколониальному культурно-историческому прошлому и проводимую политику забвения наследия Британского Раджа, элиты обеих стран мыслят в геополитических категориях конца XIX в., т. е. рассматривают регион как арену противостояния великих держав.