Исламско-египетский сюжет о падении царя, замыслившего погубить своих подданных, и его древнеегипетские корни

Исламская арабоязычная традиция Египта о древнем прошлом этой страны¹ была сформирована в VIII–IX вв., прежде всего урожденными в Египте исламскими учеными арабского и персидского происхождения, однако их главным источником был местный, египетский историко-легендарный материал, получаемый как от коренных египтян, перешедших в ислам (кто-то из них и сам пополнял ученые круги), так и от египтян, удерживающих христианство – «коптов» исламского времени. В результате, как все больше выясняется, исламско-египетские труды систематически передают сюжеты доисламской египетской традиции, в том числе бытовавшие в последней с глубокой древности и часто не дошедшие до нас ни в каком виде, помимо этой поздней передачи².

Первым дошедшим текстом этой традиции является «Завоевания Египта…» Ибн Абд ал-Хакама³ (IX в., из семьи арабского происхождения, переселившейся в Египет несколькими поколениями ранее). История древнего независимого Египта в этом труде завершается его последней династией, оборванной азиатским завоеванием страны; и по этому своему месту, и по информации, которая приводится о некоторых ее царях, она отвечает XXVI династии реальной истории [Немировский, 2025], хотя имена этих царей, как почти всегда в исламско-египетской традиции, не имеют ничего опознаваемо общего с реальными именованиями правителей древнего Египта. Пятым правителем, считая назад от конца этой династии = азиатского завоевания Египта, у Ибн абд ал-Хакама является некий «Баула» [у Масуди это имя дано в форме Билуна, у Макризи – в форме Нула [Maçoudi, 1863, p. 410; Maqrizi, 1895, p. 410–411]]; он, согласно автору, победил Иудею, пленил и угнал в Египет ее царя, умер, оставаясь царем, от падения с лошади и был сменен на престоле своим сыном Маринусом [Ибн Абд ал-Хакам, 1985, с. 49]. И по своему порядковому месту, считая от конца династии, и по сообщению о его победе над Иудеей и уводе в плен ее царя «Баула» однозначно отвечает Нехо II (который в реальной истории победил иудейского царя Иосию и угнал в плен в Египет его преемника Иоахаза; Маринус тем самым отвечает Псамметиху II).

В качестве своего рода примечания к сообщениям о Бауле Ибн Абд ал-Хакам излагает предание о древнем царе, задумавшем истребить своих служилых и за это свергнутом египтянами [Ибн Абд ал-Хакам, 1985, с. 49–50], сообщенное ему неким «шейхом из ученых египтян»⁴, то есть одним из коренных египтян, с одной стороны, владевших историко-легендарной традицией своего народа, с другой, уже перешедших в ислам и пользовавшихся арабским языком. Коптское доисламское происхождение предания явствует не только из его общего содержания, но и из того, что гончар и его гончарная печь обозначаются там словом قرموس , кирамус, уникальным для арабского языка и заимствованным туда из греческого через коптский [Torrey, 1899[1], p. 213, n. 1].

Сам шейх-информант называл героя обсуждаемого предания царем Баулой (поэтому Ибн Абд ал-Хакам и приводит его рассказ при изложении сведений о Бауле), однако по содержанию оно совершенно несовместимо с тем, что о Бауле сообщает (по сведениям, полученным, разумеется, тоже от коренных египтян) ученая исламско-египетская традиция, в том числе сам Ибн Абд ал-Хакам от своего лица здесь же. В предании, которое шейх-египтянин рассказал Ибн Абд ал-Хакаму, царь, который называется в нем Баулой, был свергнут египтянами при участии приглашенного ими на престол юного сына одного из прежних царей; этот человек и сменил Баулу на престоле (см. ниже, прим. 10), однако тот пощажен и остался, повредившись в уме, сидеть у врат столицы (по крайней мере на какое-то время – о том, что с ним стало в итоге, ничего не говорится), см. ниже. Ни с реальным Нехо II, ни с Баулой стандартной исламско-египетской версии истории Египта, которую разделяет сам Ибн Абд ал-Хакам, ничего подобного не происходило: как упоминалось, от своего лица Ибн Абд ал-Хакам сообщает, что Баула умер, упав с лошади, будучи в этот момент по-прежнему царем, а ему наследовал его сын.

Такое расхождения данного «шейха из ученых египтян» с исламско-египетской традицией о Бауле (почерпнувшей свои сведения также от египтян) могло бы объясняться по-разному: как произвольными выдумками неких носителей египетских легенд об определенном персонаже, так и тем, что в каком-то случае на этого персонажа был перенесен сюжет, изначально являвшийся легендой об ином правителе, что и создало расхождение с другими сообщениями о первом персонаже. Первая же фраза шейха в изложении Ибн Абд ал-Хакама побуждает подозревать, что здесь имел место именно такой перенос. Эта фраза звучит: «Тот [царь], кого египтяне свергли, был Баула» (см. ниже), то есть специально устанавливает отождествление Баулы с «тем [царем], которого свергли египтяне» – героем предания. Из такой конструкции следует, что сюжет о свержении говорил, собственно, о неназванном по имени царе (аналогично тому, что имя сменившего его на престоле юноши в предании тоже не названо, см. ниже), ходил как история «о царе, которого свергли египтяне», и лишь в порядке вторичного дополнения к этому сюжету какие-то египтяне отождествили его свергнутого героя, на тот момент в известной им легенде безымянного, с «Баулой». Но даже независимо от обсуждаемой фразы общеизвестно, как часто и легко египетские предания контаминировали своих героев и переносили сюжеты и мотивы с одного из них на другого, и это дает основания объяснять непримиримость рассказа шейха о царе, которого он считает Баулой, с общепринятой исламско-египетской историей царя Баулы подобным переносом

Итак, вероятно, что привязка к нашего сюжета к Бауле была осуществлена вторично по отношению к предыдущей стадии его бытования, когда имена низвергнутого и нового царей в нем выпали (новый царь остался безымянным и в рассказе «шейха»). Скорее всего, исконный главный герой этого сюжета стоял в легендарном царском ряду на месте, близком к подлинному Бауле исламско-египетской учености – Нехо II, что и способствовало обсуждаемому переносу; иными словами, возможный исторический прототип этого героя (если, конечно, таковой имелся вообще) с наибольшей вероятностью нужно искать в пределах эпохи «Баулы» – то есть времени правления XXVI династии.

Приведем теперь целиком обсуждаемый рассказ шейха, как его передает Ибн Абд ал-Хакам [Ибн Абд ал-Хакам, 1985, с. 49–50]:

Рассказал мне [Ибн Абд ал-Хакаму] шейх из ученых египтян: Тот [царь], кого египтяне свергли, был Баула. Произошло это потому, что он призвал вазиров и тех, кому цари – его предшественники – назначали жалованье и награды, а Баула будто бы считал, что этого слишком много, и сказал:

«Я хочу у вас спросить кое-что. Если вы ответите мне на это, я прибавлю вам жалованье и увеличу ваше могущество. А если вы не ответите, я отрублю вам голову».

Они ответили: «Спрашивай, государь, о чем хочешь». Он сказал: «Скажите мне, что делает Аллах всеблагой и всевышний каждый день? Сколько звезд на небе? Каков размер того, что солнце заслуживает от людей каждый день?» Они попросили отсрочки [для ответа], и он дал им месяц для этого. Они стали каждый день выходить из города Манф, останавливаться в тени гончарной печи и обсуждать то, что им следовало [решить]. А затем они возвращались [в город]. Владелец гончарной печи наблюдал за ними. Однажды он подошел к ним и спросил, в чем состоит их дело. Они ему рассказали, и он ответил: «Я знаю то, что вам нужно. Только у меня гончарная печь, а ее нельзя оставлять без присмотра. Пусть один из вас сядет вместо меня и работает у нее, а вы дайте мне коня вроде ваших и оденьте меня в платье, подобное вашим». Они сделали так⁵. А в городе у одного из царей был сын, обстоятельства которого ухудшились. Гончар пришел к нему и спросил, заботит ли того царство его отца и стремится ли он к нему. Тот ответил: «Невозможно вывести его – подразумевая царя Баулу – из города Манф». Гончар обещал: «Я выведу его для тебя»⁶. И тот собрал ему [необходимые] вещи.

Затем гончар пошел, пока не вошел к Бауле, и сообщил ему, что знает о том, что тот спрашивал. Баула сказал ему: «Расскажи мне, сколько звезд на небе?» Гончар достал мешок песка, который был с ним, и высыпал перед Баулой со словами: «[Их число] подобно числу этого». Баула возразил: «А как ты узнал, [так ли это]?» Гончар ответил: «Прикажи кому-нибудь пересчитать!» Баула спросил: «Каков размер того, что заслуживает солнце от людей каждый день?» Гончар ответил: «Один кират, потому что работник весь день до ночи трудится и берет в уплату столько». Баула продолжил: «А что делает Аллах преславный и превеликий каждый день?» Гончар ответил: «Это я хочу [сказать] завтра». [Назавтра] гончар вышел вместе с Баулой [из города] и привел его к одному из вазиров, которого посадил вместо себя. [Тут] гончар сказал Бауле: «Аллах преславный и превеликий каждый день принижает одних, возвышает других и посылает смерть третьим⁷. [Из таких его действий] то, что один из твоих вазиров сидит, работая у гончарной печи, а я, гончар, на коне из царских коней, и на мне одежда из их одежд или подобная этому». Он сказал [еще], что такой-то, сын такого-то, закрыл от Баулы город Манф⁸. Баула поспешно вернулся, но [ворота] города Манф были заперты. Вместе с юношей, сыном царя, они напали на Баулу и свергли его. Так на него навели порчу. И он cтал сидеть у ворот города Манф, [что-то] нашептывая и бессвязно бормоча. И об этом у коптов есть присловье. Когда кому-нибудь из них говорят то, что он не может понять, он отвечает: «Поговори-ка с Баулой!», подразумевая этого царя и его нашептывание⁹.

Основное движение сюжета осуществляется, конечно, за счет чисто фольклорного механизма. Однако это еще не говорит ничего определенного о наличии / отсутствии и идентичности реального прототипа свергнутого царя: в египетской традиции с древних времен было обычным делом внедрение чисто сказочного сюжета в историю, где задействованы реальные правители и обстоятельства и даже основные реальные коллизии во взаимодействии этих правителей, причем в наиболее ярком случае такого рода (Повесть об Апопи и Секененра, см. ниже) использован как раз тот сюжетный сказочный тип, который присутствует в рассказе шейха о свергнутом царе. Сам этот тип опознается без труда [Torrey, 1899[1]; 1899[2]] – хитрые загадки сильнейшего слабейшему и ответы на них, по современной классификации ATU 922. В сюжетах этого типа некий правитель обращается со ставящими в тупик хитрыми вопросами или требованиями к высокопоставленному, но чем-то более слабому лицу / лицам (своим поданным из числа элиты или более слабому правителю; лишь иногда речь идет о взаимном состязании государей, примерно равных по статусу и силе, но в этом случае вопрошающий в начале фабулы превосходит вопрошаемого либо хитроумием вопроса, либо тем, что имеет инициативу); если запрошенный не сумеет ответить на вопросы или выполнить запрос, он должен будет что-то потерять (иногда жизнь). Однако он находит столь же хитрый ответ – сам или с чьей-то помощью – и посрамляет своего оппонента¹⁰.

Первый дошедший пример этого сюжетного типа – как раз египетский, он реализован в знаменитой новоегипетской повести об Апопи и Секененра (Pap. Sallier I), где Апопи – нечестивый, не почитающий Ра гиксосский царь «города азиатов-ааму» Авариса, откуда исходит «беда» для египтян, желая притеснить фиванского благочестивого, но намного более слабого, зависимого от него и боящегося его царя Секененра, обращается к нему с непонятным по абсурдности и невыполнимости требованием (выгнать бегемотов из района Фив, потому что они будто бы своим ревом беспокоят жителей Авариса). Секененра растерян, не может понять, что Апопи хочет этим сказать на самом деле, не может понять, что ему делать, ищет совета – и на этом дошедший текст обрывается. Сюжет с посланием чисто фольклорный, но если «вычесть» весь фольклорный комплекс из Повести, то останется рамочный сюжет, в котором фольклорного уже ничего не будет, причем он окажется чисто историческим и достоверным по характеру: в Аварисе действительно был гиксосский царь Апопи, в Фивах – «туземный» царь Секененра, Аварис некоторое время держал в зависимости Фивы, между Аварисом и Фивами имелось противостояние, которое в итоге кончилось уничтожением Аварисского царства Фиванским при втором преемнике Секененра, война обоих его преемников с Аварисом подавалась как отмщение Аварисскому царству «азиатов-ааму» за притеснения в адрес египтян, одно из главных обвинений в надписи Хатшепсут из Спеос-Артемидос в адрес царей гиксосского Авариса заключается в том, что они «правили без Ра» [Urk. IV, 390,7–10], и т.п. Фабулу Повести об Апопи и Секененра задают не фольклорные, а реальные исторические герои, факты и коллизии, и лишь для реализации этих коллизий избрано действие, взятое из расхожего фольклорного сюжета.

В рассказе шейха также не следует упускать из вида основные образующие фабулу моменты, а они не имеют никакого отношения к фольклорному сюжету, наложенному на образуемый ими «каркас». Проведем такую же операцию, какая была описана выше – изымем из этого рассказа все фольклорное наполнение (все элементы ATU 922 и вообще все элементы которые могут считаться расхожими для фольклора) и оценим то, что останется после этого. За вычетом фольклорных элементов перед нами остаются следующие звенья сюжета, в совокупности образующие вполне связную историю:

некий царь решил погубить свою знать и прочих служилых людей, зачастую возвышенных еще прежними царями;

они, однако, сговорились против него при участии некоего простого человека (в рассказе это гончар), который привлек к их заговору сына одного из предыдущих царей; тот ранее не претендовал на трон, но названный простой человек убедил его примкнуть к заговорщикам и во главе их искать престола;

они смогли добиться, чтобы царь вышел из столицы – Манф (т.е. Мемфиса) (где по контексту рассказа одолеть его нереально);

за пределами столицы они напали на него и свергли; тот, кого уговорил простой человек, стал (по логике рассказа, см. прим. 10) царем, но свергнутого царя при этом, как ни странно, пощадили и оставили при столице.

Этот сюжет лишь насыщен действием, взятым из ATU 922: оно обеспечивает движение от одного приведенного звена к другому, комплектуя лишь способы реализации некоторых намерений героев (царь, желая погубить своих служилых, использует для этого сказочный приём, принадлежащий ATU 922 – задать им неразрешимые вопросы и предать смерти за неизбежный как будто неответ; его выманивают из столицы такими же хитрыми, типичными для ATU 922, ответами на эти вопросы), но сам сюжет, «загруженный» этим фольклорным материалом, не имеет ничего общего ни со сказками, ни с расхожими беллетристическими клише. Зато он обнаруживает пошаговое схождение с такими же движущими действие элементами знаменитой истории о свержении Априя Амасисом, сообщенной египетскими информантами Геродоту в V в. до н.э.. Приведем эти элементы в табл. 1, вынося в примечания точные цитаты соответствующих мест обоих источников.

Табл. 1

Пошаговый параллелизм очевиден. При этом здесь слишком много последовательных схождений (лишь финальная смерть свергнутого и пощаженного поначалу царя осталась за чертой его рассказа) и эти схождения слишком специфичны, чтобы их можно было считать плодом совпадения по конвергенции. Подчеркнем, что все элементы в правой колонке не имеют никакого отношения к сюжетному типу ATU 922, не находят параллелей в его реализациях и в типичных фольклорных и беллетристических коллизиях вообще, то есть взяты не из пула фольклорных и литературных клише, и при этом высоко специфичны сами по себе. Присутствие их в нашей истории в том же последовательном сочетании, в каком параллельные и тоже высоко специфические элементы находятся в рассказе Геродота, в обоих случаях в одной и той же значимой роли (основной набор элементов движения всей фабулы) остается объяснять тем, что эти два рассказа – разновременные варианты передачи сюжетов одного куста, определенного скелетом из указанных элементов (что неудивительно на фоне фиксации исламско-египетской ученостью многих, в том числе еще более древних египетских историко-легендарных сюжетов, непрерывно бытовавших до средневековья включительно, см. прим. 3). Иными словами, предание о падении Априя, зафиксированное Геродотом, дожило в Египте до исламского времени, и рассказ «шейха» представляет финальную, уже очень фольклоризованную стадию его бытования, причем в какой-то момент этой стадии оно уже могло быть приурочено к имени царя «Баулы» (resp. Нехо II, хронологически недалекого от Априя). Сохранился даже мотив кажущейся непобедимости Априя (в рассказе «шейха» – в виде фольклоризованного представления о том, что для победы над данным злым царем нужно, чтобы он вышел из столицы, в рассказе египтян Геродоту – в виде сообщения, что Априй был совершенно убежден в собственной непобедимости). Сохранено и доброжелательное отношение к свержению царя, выраженное информантами Геродота: в рассказе «шейха» и по самому его сюжету царь свергается за умысел безвинно уничтожить множество заслуженных подданных, и гончар достаточно недвусмысленно намекает, что это свержение произойдет по воле самого Бога (прим. 8).

Специфический характер сопряжения в обсуждаемой истории ее выявленного историко-легендарного ядра с наполнением ее фольклорным материалом сюжета ATU 922 типичен для древнеегипетской традиции в целом как упоминалось выше – точно такой же механизм подобного сопряжения применен в Повести об Апопи и Секененра, причем связывается там историческая коллизия подобного же типа с тем же материалом ATU 922. В обоих случаях в основе всего рассказа лежит реальное противостояние царей или династий (Априя и Амасиса; гиксосского Аварисского царства «азиатов» и туземного Фиванского царства XVII династии), но в основу изображения того, как именно это противостояние реализуется, кладется чисто фольклорный сюжет ATU 922, лишь дополняемый деталями и финалом, идущими от реальной истории и памяти о ней (в рассказе «шейха» – свержение царя, которого, по крайней мере сразу после этого, оставили в живых, и решающее участие некоего особо выделенного простого человека в выдвижении нового царя; в Повести об Апопи и Секенера, помимо самих участников – какое-то посрамление или умаление гиксосов перед Фивами в недошедшем конце Повести, поклонение гиксосов Сету в ее сохранившемся начале и т.д.). Заметим, что сам сюжетный ход с воцарения после низвержения злого государя не кого иного как потомка одного из предыдущих царей (что придает самому низвержению авторитет) также встречается нам в египетской исторической традиции VI–V вв. до н.э. об Априи, но на этот раз в использовании его сторонниками, врагами Амасиса. Последние после завоевания Египта Камбисом утверждали, что Камбис – сам внук Априя (от брака Кира с его дочерью) и «пошел войной на Амасиса» (и его сына) как мститель за своего деда Априя и его семью (Hdt. III.1–2), так что в лице Камбиса на престол Египта после ниспровергнутого им дома Амасиса воссел потомок законного былого египетского царя.

В одном месте, как кажется, и сама реализация сказочного сюжетного типа ATU 922 в нашем рассказе обнаруживает свое древнеегипетское происхождение. Среди хитроумных вопросов, которые злой царь задает придворным, наряду с вопросами, типичными для этого сюжетного типа как такового («Сколько звезд на небе?»), присутствует один, не имеющий как будто подобных параллелей: «Каков размер того, что солнце заслуживает от людей каждый день?» – причем из ответа становится ясно, что речь идет о вознаграждении солнца за его деятельность на благо людей (ответ гласит: «Один кират, потому что работник весь день до ночи трудится и берет в уплату столько»). Представление о том, что солнце должно что-то регулярно получать от людей за свою деятельность, не вяжется с авраамическим монотеизмом, в духе которого уже выдержан рассказ «шейха» (ко времени этого рассказа египтяне уже более четырехсот лет придерживались различных изводов такого монотеизма), и может быть объяснено как реликт древнеегипетского отношения к солнцу, возникавшего в рамках былой языческой религии Египта, с ее культом Солнца и регулярными жертвоприношениями ему (точнее, солнечным богам).