Коллекция Магомед-Галиба Садыки в Институте востоковедения РАН: рукописи и документы Южного Дагестана XIX–XX вв.

КОЛЛЕКЦИЯ М.-Г.М. САДЫКИ

Центр исламских рукописей ИВ РАН продолжает работу над составлением описаний и каталогизации имеющихся арабских, персидских и тюркских рукописей собрания ИВ РАН, включая новые поступления. В числе последних – коллекция рукописей и книг, связанная с именем известного ученого-арабиста Магомед-Галиба Мухиддиновича Садыки (1918–2000). Это собрание содержит рукописи, документы (прежде всего, разнообразные письма) на арабском, тюркском и лезгинском языках в арабской графике – в том числе многочисленные образцы поэзии Етима Эмина (1841–1880).

Магомед-Галиб Мухиддинович Садыки родился в феврале 1918 г. в селении Ашага-Стал (ныне в Сулейман-Стальском районе Дагестана)¹. Его отец получил традиционное образование и знал арабский язык; закончив учительские курсы, преподавал в школе, был репрессирован и расстрелян в 1937 г. (впоследствии реабилитирован). М.-Г.М. Садыки закончил Дагестанский педагогический институт (в 1957 г. педагогический институт был преобразован в Дагестанский государственный университет), преподавал в школе, а с 1958 г. стал преподавателем арабского языка в Дагестанском государственном университете. Темой кандидатской диссертации, защищенной М.-Г.М. Садыки в 1969 г., стало творчество лезгинских поэтов XVII–XIX вв. (Мирза-Али ал-Ахти, Мухаммада ал-Йараги и др.) на арабском и тюркском языках [Садыки, 1969].

Особое внимание в своей исследовательской деятельности М.Г.-М. Садыки уделял наследию Етима Эмина, основоположника литературы на лезгинском языке²: «По сути, наши сегодняшние представления об Эмине и его творчестве сложились прежде всего благодаря стараниям и трудам Г.М. Садыки, а после они лишь уточнялись, существенно не меняясь» [Кюреви, 2020]. Очевидно, и свою рукописную коллекцию М.-Г.М. Садыки целенаправленно пополнял документами, связанными с Етимом Эмином. Собирание рукописей являлось еще одним важным направлением деятельности М.-Г.М. Садыки, что подчеркивается почти во всех статьях, посвященных ему: «В советское время он без устали ездил в самые отдаленные районы республики в поисках, заброшенных и истлевающих в старых мечетях и склепах рукописей» [Албанви, 2020].

После смерти ученого в 2000 г. значительная часть его архива находилась у его ближайших родственников – дочерей, пока не была передана в Центр исламских рукописей Института востоковедения РАН. Собранная М.-Г.М. Садыки коллекция ранее уже привлекала внимание исследователей – прежде всего в контексте биографии и поэтического творчества Етима Эмина: документы этого собрания в том числи легли в основу исследований Мансура Кюреви (Н.А. Абдугамидова) [Кюреви, 2020].

Пока судить о точных хронологических границах архива М.-Г.М. Садыки сложно, так как его изучение в Центре исламских рукописей только начато. Однако значительное количество документов, книг, рукописей и писем относится ко второй половине XIX – началу XX вв. Очевидно, что коллекция М.-Г.М. Садыки объединяет множество документов и рукописей из различных разрозненных ко времени его работы и, вероятно, утраченных дагестанских частных коллекций манускриптов. На сегодняшний день достоверно установить источники пополнения коллекции М.-Г.М. Садыки достаточно непросто и вряд ли возможно – по ряду владельческих надписей на книгах и рукописях его архива можно лишь предположить довольно широкий охват селений различных районов Южного Дагестана (например, Чувек, Ялцуг, Рутул³ и др.), где работал ученый и откуда происходили рукописи.

В той части коллекции М.-Г.М. Садыки, что была передана в Центр исламских рукописей ИВ РАН, присутствуют и довольно часто встречающиеся в частных коллекциях арабографичных рукописей Дагестана списки сочинений на арабском языке («Шарх джам‘ ал-джавами‘» ал-Махалли, «Шарх Силк ал-‘айн», выписки из сочинения крупного дагестанского ученого Абу Бакра ал-Аймаки (1711–1799) и др.), и разнообразные тексты магического характера / амулеты, и, наконец, тексты, имеющие непосредственное отношение к истории региона: например, перечень домов/хозяйств селения Ухул⁴ на арабском языке, местные судебные дефтеры (в основном из селения Ялцуг) и др.

Некоторая часть собрания М.-Г.М. Садыки представлена старопечатными книгами и рукописями на тюркском языке. Мы уже отмечали [Аникеева, 2026], что значительный пласт литературы на тюрки в рукописных коллекциях Южного Дагестана занимают разнообразные сборники молитв, мунаджатов и проповедей (хутбы), мавлиды, рассказы о пророках (кысас ал-анбийа’), переписанные также в Дагестане. Печатные книги и литографии на тюркском языке в Южном Дагестане в основном представлены турецкими изданиями, которые, скорее всего, экспортировались в регион через Ширван, в меньшей степени – местной продукцией (издания типографии М.-М. Мавраева, типо-литографии А.М. Михайлова в Петровске). В качестве примера можно привести литографию «Мухаммадийи» Мехмеда Языджиоглу⁵ среди книг коллекции Садыки, изданную в 1324 г.х./1906 г. в типографии «Хюрриет» («Дар Саадет») в Стамбуле. В предыдущих публикациях [Аникеева, Чмилевская, 2023] мы уже обращали внимание на тот факт, что присутствие тюркоязычных материалов в рукописных собраниях Южного Дагестана позволяет говорить об особенностях интеллектуальной традиции в микрорегионе: во-первых, о широком распространении и использовании тюркского языка жителями Южного Дагестана, а также интересе не только к классическим произведениям по шафиитскому фикху, грамматике арабского языка или комментариям к Корану, но и к произведениям литературной традиции региона.

Коллекция М.-Г.М. Садыки, в отличие от собраний, формировавшихся в пределах одной семьи в течение десятилетий и столетий, показывает целенаправленную стратегию исследователя и собирателя рукописей, стремившегося как сохранить часть рукописного наследия Южного Дагестана, так и сфокусироваться на определенной проблематике, связанной с локальной поэтической традицией, которая прежде всего восходит к имени Етима Эмина.

МАТЕРИАЛЫ СЕЛЬСКИХ СУДОВ В КОЛЛЕКЦИИ

Заметная часть собрания М.Г.-М. Садыки представлена судебными документами. В настоящее время описание материалов продолжается, но уже с уверенностью можно сделать заключение, что более семидесяти писем и отдельных документов являются фрагментами судебных тяжб, различных имущественных сделок и переписок между инстанциями. Документы преимущественно охватывают промежуток с 1860-х гг. по конец XIX в. – т.е. период, когда новая судебная система, имплементированная Российской империей в Дагестанской области, только приобретала устойчивые институциональные формы.

Вхождение Дагестанской области в состав Российской империи повлекло за собой масштабную реорганизацию судебных институтов края. Первый, появившийся после завоевания «Проект управления Дагестанской областью» (от 5 апреля 1860 г.), установил новую единую судебную иерархию. В нее вошли: Дагестанский народный суд – наивысшая инстанция, находившаяся в Темир-Хан-Шуре; следующая ступень была представлена девятью окружными судами, учрежденными в административных центрах округов; и сельские словесные, или, как их также называют источники, горские суды представляли собой низшую инстанцию в новой судебной системе. Последние предполагалось организовать в каждом селении⁶. Иерархия имела юрисдикционное значение: каждая вышестоящая инстанция обладала более широкой компетенцией, разрешая дела, выходившие за пределы юрисдикции нижестоящих судов и рассматривала апелляции на вынесенные ими решения. Правовой основой для всех инстанций должны были служить ‘адат и шари‘ат, а также «особые правила, постепенно составляемым на основании опыта и развивающейся в них потребности» [Проект управления Дагестанской областью, 1904, c. 435].

Именно сельские суды представляют особый интерес в контексте материалов собрания М.-Г.М. Садыки. Они фактически не упоминаются в проекте от 1860 г., где фиксируется лишь факт их создания и работа по принципу окружных судов – словесная и гласная с последующий фиксацией обстоятельств разбираемых дел в «особые книги». Подробнее деятельность сельских судов описывается в более позднем «Проекте положения о сельских обществах, их общественном управлении и повинностях государственных и общественных в Дагестанской областью» (от 1868 г.). В соответствии с этим документом, в каждом селении должен был быть организован суд, состоящий из нечетного количества человек для возможности принятия решения большинством голосов, в числе которых председатель суда, кади, выбиравшийся на три года, и члены суда (‘урафа’). В соответствии с документом, в судах должны были разбираться дела по искам о займах и сделках купли-продажи, кражам и неправомерным завладеваем, убыткам, не превышающим сто рублей, а также дела о наследование и несогласиях внутри семьи, дела о воровстве свыше тридцати рублей, поранения, увоз женщин и прелюбодеяние, грабеж с насилием, дела по кровной мести и самоуправству [Проект положения о сельских обществах, 1868, с. 15]. В ведомстве сельского суда были также дела об опеке над малолетними, сиротами и недееспособными членами общины.

Несмотря на то, что мозаичная и гибридная правовая культура Дагестана получила довольно широкое внимание в историографии [см.: [Омаров, 1968; Бобровников, 2002; 2009; Абдулмаджидов, 2016] и проч.], повседневная деятельность учрежденных Российской империей судебных институтов остается существенной лакуной: применявшиеся в них практики и формы документооборота до сих пор практически не описаны. В особенности это заметно в контексте сельских судов, которые помимо судебных и нотариальных функций, выступали связующим звеном между дагестанскими сельскими общинами и окружной администрацией в крае [Чмилевская, 2024].

Вероятно, одна из причин отсутствия большого количества исследований по этой теме связана с неоднородностью и фрагментарностью источниковой базы, а также специфическими условиями ее сохранности. Материалы сельских судов в основном обнаруживаются в частных, мечетных и государственных коллекциях – т.е. за пределами институтов, где они создавались. Более того, судебные документы не всегда сохранялись в виде отельных архивов или реестров (судебных книг и дафтаров). Чаще всего они доходят до нас в виде разрозненных документов и фрагментов переписки, позволяя зафиксировать лишь конкретный правовой акт – тяжбу, раздел имущества, развод и т.д. Однако вне более крупного массива источников такие документы едва ли дают возможность реконструировать устойчивые практики работы суда. Тем не менее, как было убедительно доказано, это не отменяет микроисторической ценности этих источников [Алибеков и др., 2025].

Ввиду обозначенных причин документы из собрания М.-Г.М. Садыки имеют особую значимость. Среди более чем семидесяти различных документов, наблюдается массив данных, связанных работой Ялцугского⁷ сельского суда. Тем не менее, атрибутировать эти источники исключительно как судебный архив было бы ошибочно. Многие документы использовались повторно, что привело к неожиданным соседствам, когда на одной стороне документа сохранялась юридическая фиксация, а на другой – отдельный текст, не связанный с ней. Так, фрагмент земельной тяжбы от 1872 г. записан вместе с отрывком суры «ал-Кахф» (№ 25⁸), другой документ объединяет описание тяжбы и запись лечебной практики с использованием дождевой воды и чтением суры «ал-Фатиха» (№ 35). В других случаях жалобы и судебные постановления соседствуют со стихотворными и религиозными текстами, а также личной перепиской. Что касается отдельных писем в собрании, одна из жемчужин коллекции – письмо, составленное в 1873 г. известными суфийскими шейхами Исмаилом ал-Йалаки (из селения Ялак⁹) и Хаджи Рамазаном аш-Штули (из селения Штул¹⁰) во время их ссылки в Тамбов (№ 24). В письме они сообщают, что они находятся «в здравии и благополучии», а также, что им подписано находиться в ссылке в течение трех лет. Они просят адресатов «постараться и приложить усилия, чтобы [их] вернули из упомянутой ссылки в городе Тамбове».

Также немаловажно, что правовые документы из коллекции М.-Г.М. Садыки, как и многие прочие материалы, связаны с личностью Етима Эмина (1840–1880). Предположительно, он выполнял обязанности кади Ялцугского сельского суда в период с 1862 по 1874 гг. [Кюреви, 2020, с. 106–111]¹¹. Некоторые личные письма в коллекции не имеют указания отправителя, но на основании знакомства предшествующих владельцев коллекции почерком Етима Эмина, были атрибутированы как составленные им [Кюреви, 2020]. Тем не менее, основная часть материалов коллекции выходит за пределы жизни и службы Эмина и датируется 1880–1890-ми гг.

Сохранившиеся судебные материалы позволяют сфокусироваться на работе одной инстанции на протяжении по меньшей мере двух десятилетий, в течение которых правовые практики и границы юрисдикций сельских судов еще не были окончательно закреплены и продолжали уточняться в повседневной судебной практике. С точки зрения количества в собрании превалируют документы, посвященные земельным и наследственным спорам. В некоторых случаях они фиксируют лишь позиции тяжущихся сторон. Так, в 1871 г. Хуммат сын Хуммата обратился в Ялцугский суд с жалобой на Рамазана, Джанната и Баба, обвиняя их в посягательстве на два принадлежавших ему дерева. Ответчики, в свою очередь, заявили, что деревья находятся в их собственности (№ 36б). Сохранившийся текст обрывается на указании установить их принадлежность. Другой спор возник вокруг мельницы, построенной Султаном ‘Али (№ 35). В этом случае обвинителем стал не отдельный человек, а джама‘ат. Члены джама‘ата утверждали, что мельница находится на общинной земле, составлявшей харим – неделимую общественную собственность, тогда как ответчик настаивал, что участок вместе с постройкой перешел к нему по наследству от отца и находился во владении его семьи уже более двадцати лет.

Примечательно, что в тяжбы о собственности нередко инициировались женщинами. Например, в одном из дел от 1870 г. предметом спора стал участок земли, приобретенный неким Занги и ранее обрабатывавшийся Хаджи Тахиром и его сестрой (имя неизвестно) (№ 36а). Последняя оспорила совершенную сделку. После рассмотрения дела члены суда предложили сторонам прекратить тяжбу посредством соглашения, согласно которому Баба и Рамазан должны были выплатить женщине десять манатов. Стороны приняли предложенные условия, после чего разбирательство было прекращено.

Рассмотрение земельного спора могло выходить за пределы одного заседания сельского суда и сопровождаться перепиской с окружной администрацией. Один из документов 1871–1872 гг. содержит сообщение Ялцугского суда начальнику Кюринского округа о споре между Занкой сыном Замира и Мухаммадом Каримом и Амир-беком, сыновьями Халила (№ 43а, 43б). Последним ранее было поручено разделить зерно, однако исполнить это распоряжение, по их утверждению, уже было невозможно, поскольку зерно успели посеять. На другой стороне того же листа сохранилось письмо начальника округа судьям Ялцуга, касающееся раздела пахотной земли между Занкой и его оппонентами. Два текста, сохранившиеся на одном листе позволяют также проследить движение одного конфликта между сельским судом и окружной администрацией.

Конечно, земельными и наследственными спорами деятельность сельского суда не ограничивалась. Среди материалов собрания сохранились жалобы о кражах, долгах и конфликтах между членами семьи. Масштаб подобных дел мог быть весьма небольшим. Так, в 1878–1879 гг. Исраил сын Мухаммада ал-Цици¹² обратился в Ялцугский суд по поводу Хафизат дочери ‘Али, обвиненной в краже петуха (№ 54а). В другом случае предметом разбирательства стала кража лошади стоимостью 25 манатов (№ 22а).

Отдельную группу составляют конфликты внутри семьи. В одном из недатированных документов Наджав дочь ‘Али ал-Гумуки (из селения Кумух) пожаловалась в Ялцугский суд на своего мужа ‘Алила сына Хусайна ал-Цици, обвив его в растрате ее имущества; сохранившаяся запись фиксирует также ответ мужа, отрицавшего предъявленные ему обвинения (№ 21б). В другом документе зафиксирован развод некоего Дамира с его женой ‘Аишат (№ 37б). На первый взгляд, эти дела могут показаться несущественными и банальными. Однако именно их повседневный характер делает эти документы особенно показательными и позволяет сделать вывод том, что учрежденные Российской империей судебные институты активно использовались жителями Дагестанской области. Жители Ялцуга и соседних селений обращались в них для решения как крупных, так и сравнительно небольших конфликтов. Иными словами, учрежденный имперской администрацией суд постепенно встраивался в локальные практики разрешения споров.

Помимо отдельных споров и конфликтов, рассматриваемых в сельских судах, источники демонстрируют постепенное усвоение предписанной судам бюрократии и адаптации к ней местных жителей. В письме от 1871 г., адресованном судьям – ‘урафа’ селения Ялцуг, прямо содержится указание записать принятое по делу решение в дафтар (№ 12а). Аналогичное требование встречается и в переписке между кади. В 1874 г. Хаджи Исмаил ал-Йараги обращался к своему отцу, кади Ялцугского суда Мулле Амину, с просьбой отправиться в другое селение, разделить имущество покойного между его наследниками в соответствии с шари‘атом, а затем зафиксировать произведенный раздел в судебном дефтере (№ 7а). В данном случае запись служила для завершения конкретной юридической процедуры и сохранении ее результатов в документации суда.

О том, как могли использоваться подобные фиксации впоследствии, свидетельствует сохранившаяся в собрании выписка из дафтара Ялцугского сельского суда (№ 3). Документ содержит перечень имущества, полученного сиротой Муслимат, дочерью Муллы Амина ал-Ялцугари, на протяжении нескольких лет, с 1302 по 1308 г.х. (21 октября 1884 – 12 августа 1891 г.). В нем последовательно перечислены переданные ей зерно, ткань, рубашка и денежные суммы в манатах и аббасах. Выписка заверена печатями шести членов суда и гербовой печатью Ялцугского сельского суда.