Интенсификация миграционных потоков между странами происхождения, транзита и назначения обуславливает необходимость согласования подходов к их трансграничному регулированию. Это представляется чрезвычайно сложной задачей в связи с часто наблюдаемыми противоречиями интересов стран, составляющих единую миграционную систему. Преодоления этой проблемы необходимо для того, чтобы трансграничные перемещения населения в пределах соответствующей миграционной системы могло дать значительные социально-экономические выгоды. В частности, страны-реципиенты благодаря притоку мигрантов получают возможность восполнить дефицит рабочей силы и компенсировать низкий естественный прирост населения, обычно характерный для развитых государств [Абрамова, 2015]. Страны-доноры решают проблемы занятости и высокого социального напряжения, а также обеспечивают рост благосостояния за счет денежных переводов и повышения квалификации своих граждан. Страны-транзита развивают секторы экономики, связанные с удовлетворением потребностей временно прибывающих на их территории мигрантов, а также усиливают свои геополитические позиции [Горохов, Дмитриев, 2023]. Тем не менее такая идеалистическая картина – явление чрезвычайно редкое, поскольку интересы участников миграционной системы достаточно часто конфликтуют. Особенно ярко это проявляется в периоды миграционных кризисов, когда объем миграций и нагрузка на пограничные службы резко возрастает [Трансграничные, 2024], а на передний план в политической повестке выходят вопросы секьюритизации. В этой ситуации страны-реципиенты и транзита стремятся ограничить въезд мигрантов и обеспечить их возвращение в страны происхождения, из-за чего последние могут сталкиваться с капсулизацией миграционного кризиса, особенно в тех случаях, когда главным выталкивающим фактором миграций являются природные катаклизмы, военные столкновения и другие потрясения [Zakharov et al., 2024].

В настоящей статье рассматривается слабо изученная проблема реализации политики возвратной миграции в условиях кризисного функционирования миграционной системы Западная Африка (страны-доноры) – Северная Африка (транзитные страны) – Европейский союз (страны-реципиенты). Учитывая многоаспектность указанной проблемы, представляется необходимым ограничить объект исследования добровольными возвратными миграциями в западноафриканские страны, которые изучаются в правовом и пространственном аспектах. В связи с этим возникают две задачи: 1) определить правовые механизмы обеспечения добровольных возвратных миграций, 2) установить особенности территориальной структуры возвратных миграционных потоков, направленных в государства Западной Африки.

МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ

Решение первой задачи опирается на качественный анализ международных и национальных нормативных документов, позволивший выявить тенденции и факторы развития политики возвратной миграции в западноафриканские страны. Достижение второй задачи предполагало оценку масштабов возвратной миграции в Западную Африку, рассматриваемой в контексте миграционного обмена как внутри региона, так и с другими регионами. Основой для анализа выступает статистика МОМ, содержащая информацию о числе мигрантов, участвующих в программах помощи в добровольном возвращении и реинтеграции (ПДВР; Assisted voluntary return and reintegration) и добровольного гуманитарного возвращения (ДГВ; Voluntary humanitarian return)¹. В связи с тем, что данные программы ориентированы в основном на нелегальных мигрантов [Teye, 2022], нами также привлекались данные Frontex, содержащие информацию о зафиксированных попытках нелегального пересечения границ государств², входящих в рассматриваемую миграционную систему. Сопоставимые данные ограничиваются 2017–2024 гг., что определяет выбор временного периода для сравнительного анализа.

В определении содержания понятия «добровольные возвратные мигранты» авторы ориентируются на трактовку, предлагаемую МОМ, которая относит к этой категории людей, возвращающихся самостоятельно или при поддержке той или иной организации в страну происхождения, страну транзита или третью страну, на добровольной основе [Sironi et al., 2019, p. 225]. В контексте темы статьи, подразумевающей рассмотрение политического регулирования миграционных систем, нас интересует именно организованная форма добровольных возвратных миграций, которая может осуществляться государствами или международными организациями. Ключевым преимуществом добровольных возвратных миграций в масштабе рассматриваемой миграционной системы считается, во-первых, сокращение финансовых и временных издержек ее политического регулирования; во-вторых, снижение рисков возникновения противоречий между государствами, ассоциирующихся с реализацией принудительных возвращений [Захаров, Агафошин, 2024]. При этом само понятие «добровольность» относится к статусу мигрантов de jure, хотя в действительность может носить характер «вынужденной добровольности» или «мягкого принуждения [Aberman, 2022].

ПРАВОВАЯ ОСНОВА ПОЛИТИКИ ДОБРОВОЛЬНОЙ ВОЗВРАТНОЙ МИГРАЦИИ

Политическое регулирование добровольной возвратной миграции в западноафриканские государства обеспечивается как национальным законодательством, так и международными договорами, конвенциями, а также соглашениями, заключенными по линии ЭКОВАС [Zakharov et al., 2024]. Среди последних особое значение имеет Протокол ЭКОВАС о свободном передвижении лиц, проживании и поселении 1979 г., существенно облегчающий миграционный обмен между странами группировки и призванный в конечном счете устранить барьеры для внутрирегиональных миграций, что, однако, не отменяет контроль государств за въездом и передвижением иностранных граждан по их территории. После выделения из ЭКОВАС Альянса государств Сахеля (АГС) имплементация Протокола сталкивается с определенными трудностями, однако сложившаяся региональная модель миграционного управления сохраняет свою жизнеспособность благодаря инерционности миграционных паттернов.

Страны Западной Африки активно вовлечены в международные инициативы в миграционной сфере. Так, подавляющее большинство западноафриканских государств подписали международные соглашения, инициированные ООН, призванные, с одной стороны, определить принципы регулирования миграционных потоков, с другой стороны, обеспечить защиту прав и свобод мигрантов. В 2006 г. западноафриканские страны присоединились к Рабатскому процессу, запущенному по инициативе ЕС в соответствии с его политикой на экстернализацию миграционной политики [Трансграничные, 2024]. Данный процесс играет ключевую роль в политическом регулировании рассматриваемой миграционной системы, определяя принципы взаимодействия стран происхождения, транзита и назначения мигрантов в соответствии с глобальными тенденциями в миграционной политике. Особенностью логики развития Рабатского процесса представляется, во-первых, усиление взаимодействия в рамках рассматриваемой миграционной системы, во-вторых, смещение подхода к регулированию миграционных процессов на локальный уровень, вплоть до взаимодействия «город–город» [Квашнин, 2020].

Регулирование собственно возвратной миграции отражено в Глобальном договоре ООН о безопасной, упорядоченной и регулируемой миграции (ГДМ). Этот документ, принятый в 2018 г., можно считать первым всеобъемлющим межправительственным рамочным соглашением по вопросам миграции. ГДМ позиционируется, как основополагающий документ для реализации конкретных инициатив в сфере миграции, координирующая роль в которых принадлежит МОМ.

Страны, подписавшие ГДМ, обязались осуществлять «сотрудничество в целях обеспечения безопасного и достойного возвращения, а также реадмиссии и планомерной реинтеграции». Договор предусматривает совершенствование процедуры возвращения своих граждан при полном соблюдении их прав. Это, в свою очередь, подразумевает, во-первых, расширение базы соглашений о реадмиссии и обеспечение безопасности данной процедуры; во-вторых, сотрудничество в идентификации граждан и выдаче проездных документов; в-третьих, развитие национальных миграционных стратегий, инфраструктуры, а также финансирование соответствующих программ и проектов; в-четвертых, согласие на предоставление гарантий о том, что добровольные возвращения осуществляются при наличии «свободного, предварительного и осознанного согласия мигрантов»; в-пятых, переход к устойчивой реинтеграции возвращающихся мигрантов благодаря значительному расширению предоставляемых мер поддержки (п. 37) [Global, 2018]. Принципы, заложенные в ГДМ, нашли свое дальнейшее воплощение в Кадисской декларация 2022 г. [Cadiz, 2022], которая смещает внимание на развитие программ добровольной возвратной миграции, в том числе из транзитных стран, и устойчивой интеграции «возвращенцев».

Поскольку ГДМ не имеет обязательной юридической силы, важное значение в его продвижении занимают инструменты мягкой силы. В связи с этим возникла категория так называемых стран-чемпионов, которые, выступая в качестве ролевых моделей, берут на себя «повышенные обязательства» по выполнению положений договора, получая поддержку Сети ООН по вопросам миграции. Западная Африка особенно широко охвачена этой инициативой – из 16 африканских «стран-чемпионов» этот регион представляют 8 государств: Гамбия, Гана, Гвинея-Бисау, Мали, Нигер, Нигерия, Сенегал, Сьерра-Леоне. Помимо консультативного сопровождения, эти страны получают финансирование через проекты, поддержанные Многосторонним целевым фондом по миграции (МЦФМ – the Migration Multi-Partner Trust Fund). Основными донорами бюджета³ этого фонда выступают страны ЕС и США [UN, 2026]. Только в 2025 г. МЦФМ начал финансирование проектов в регионе общей стоимостью 18,9 млн долл., которые были нацелены на обеспечение защиты границ и борьбу с трансграничной преступностью, поддержку мигрантов и принимающих сообществ, развитие миграционной политики и др. Еще 5,6 млн долл. было выделено транзитным странам рассматриваемой миграционной системы Марокко, Египту и Тунису на проекты, связанные с приемом мигрантов – обеспечение их трудоустройства, предоставление медицинских услуг [Migration, 2026].

Рассмотренные международные инициативы нашли свое отражение в разрабатываемых национальных миграционных стратегиях западноафриканских государств. Наибольший прогресс в этой сфере достигнут Нигерией. Еще в 2015 г. ею принята первая в регионе миграционная стратегия, направленная на расширение базы соглашений о реадмиссии для обеспечения как принудительной, так и добровольной возвратной миграции, а также продвижение механизмов реинтеграции. Отдельно выделяется задача по обеспечению контроля над трансграничными миграциями, осуществляемая при поддержке международных организаций. Акцентируется важность взаимодействия с высококвалифицированными представителями диаспоры для их возвращения в Нигерию или для реализации краткосрочных проектов [Federal, 2015, p. 40–45, 62]. В 2025 г. началась работа по ее обновлению при участии МОМ в соответствии с положениями ГДМ. В обновленной версии стратегии подчеркивается, во-первых, необходимость создания эффективных устойчивых регулярных каналов добровольной возвратной миграции в страны происхождения, во-вторых, важность оказания адресной поддержки самим мигрантам, а также правительственным структурам и организациям для создания инфраструктуры, необходимой для обеспечения безопасного и достойного возвращения, устойчивой реинтеграции вернувшихся на родину нигерийцев [IOM Strategic, 2025, p. 24].

Аналогичные по своим задачам стратегии приняты и другими государтсвами Западной Африки; ограничимся их кратким обзором на примере ключевых стран в рамках рассматриваемой миграционной системы. Миграционная стратегия Нигера на 2020–2035 гг. предусматривала создание центров приема «возвращенцев» в приоритетных зонах, а также развитие программ реинтеграции и обеспечения занятости мигрантов [Republique, 2020]. Сенегалом утверждена Стратегия национальной борьбы с нелегальной миграцией на 2023–2033 гг., в которой очевидные из названия задачи дополняются обеспечением возвратной миграции и реинтеграции сенегальцев, вернувшихся на родину [Stratégie, 2023]. В принятой в 2021 г. Миграционной стратегии Гамбии перед страной ставится задача по возвращению своих граждан, для чего предлагается расширить пул международных соглашений о реадмиссии, а также развивать программы реадмиссии, особенно для высококвалифицированных гамбийцев [Gambia, 2021]. Миграционной политикой Ганы от 2016 г. также акцентируются международные обязательства этой страны по обеспечению возвратных миграций и реинтеграции, хотя в ней и не конкретизируются механизмы реализации соответствующих программ [National, 2016]. В 2025 г. в Буркина-Фасо обсуждалась новая Национальная стратегия трудовой миграции до 2029 г., призванная обеспечить эффективную реинтеграцию квалифицированных граждан страны [Sidwaya, 2025]. Пересмотр миграционной стратегии от 2014 г. был запущен и в Мали – в 2025 г. обсуждалась необходимость ее приведения в соответствие с национальными и международными нормативными рамками, а также дополнения с учетом новых миграционных вызовов [Communique, 2025]. В Либерии на 2025–2029 гг. принят Стратегический план по оптимизации управления миграционными потоками, в том числе возвратными [Liberia, 2025]. В Гвинее национальная миграционная стратегия была утверждена в 2021 г., однако в силу внутриполитических событий [Mazzilli et al., 2022] ее имплементация была ограничена вплоть до 2023 г., когда при поддержке МОМ была создана Национальная консультативная структура по вопросам миграции, ставящая своей целью управление миграционными процессами, в том числе возвратной миграцией [IOM Welcomes, 2023]. Единственная страна, занимающая важное место в миграционной системе Западной Африки, в которой миграционная стратегия находится на стадии разработки, является Кот-д’Ивуар, где этот процесс активизировался только с 2023 г. [Towards, 2023].

Примечательно, что изменения национальных миграционных стратегий западноафриканских государств проходили при прямом участии МОМ, были инициированы европейскими странами и в большей степени отвечали интересам ЕС. Им же инициировались наднациональные инициативы в Африке. Так, программа защиты, возвращения и реинтеграции мигрантов в странах Африки южнее Сахары (2022–2025), охватывавшая 16 стран Африки, 12 из которых относились к изучаемому полигону, реализовывалась практически полностью за счет Евросоюза. При этом, хотя в перечень индикаторов для оценки эффективности программы входили качественные критерии, позволяющие оценить удовлетворенность мигрантов полученной помощью, приоритет, судя по всему, отдавался количественным показателям. Например, целевой показатель по числу добровольно возвращенных мигрантов зафиксирован на уровне 30 тыс. чел., а число бенефициаров программ реинтеграции должно было достигнуть 60 тыс.

В 2021 г. при участии европейских государств также была разработана Стратегия по добровольному возвращению и реинтеграции, опирающаяся на Новый пакт о миграции и убежище, принятый ЕС [Action, 2026]. В дальнейшем, следуя логике развитие диалога Евросоюз – Африка, в программах, направленных на добровольное возвращение мигрантов, в экстернализации миграционной политики происходило смещение акцента на выстраивание двустороннего партнерства ЕС с ключевыми странами транзита и исхода мигрантов. Такой подход претерпел географическое расширение: если раньше ЕС стремился создать буферную зону из стран своей внешней периферии, которые должны были обеспечить фильтрацию иммиграционных потоков, то в настоящее время эта задача перекладывается на страны, находящиеся в значительном удалении от европейских границ. В этом отношении показательна описанная в [Morgunova, Moraru, 2025] ситуация Нигера, где с 2015 по 2023 г. действовал закон № 2015-36, введенный под давлением ЕС, который, не учитывая местной специфики миграционных паттернов, резко ограничивал нелегальную миграцию взамен на экономическую поддержку со стороны европейских стран.

Таким образом, современная миграционная политика стран Западной Африки, формально направленная на приведение национального законодательства в соответствие с ГДМ, сфокусирована на совершенствовании механизмов возвращения мигрантов и их реинтеграции на родине. В этой связи ключевую роль во взаимодействии между странами региона и ЕС в области миграции переходит от «традиционных» соглашений о реадмиссии к программам помощи по «добровольному гуманитарному возвращению мигрантов», которые фактически становятся инструментом экстернализации миграционной политики.

ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ДОБРОВОЛЬНЫХ ВОЗВРАТНЫХ МИГРАЦИОННЫХ ПОТОКОВ

Население Западной Африки характеризуется крайне высокой мобильностью, обусловленной экономическими и политическими факторами: среди первых особое значение имеет специфика хозяйственной деятельности⁴ [Arhin-Sam K. et al., 2022]; среди последних – описанная выше интеграция стран региона по линии ЭКОВАС и Рабатского процесса. В связи с этим большинство перемещенных лиц в Западной Африке происходят из стран этого же региона, а их количество с 1990 по 2024 г. увеличилось с 4,5 до 8,2 млн чел. В настоящее время они сконцентрированы в Кот-д’Ивуаре – 35,0%, Нигерии – 17,0%, Буркина-Фасо – 9,0%, Мали – 6,6%, Гане – 6,5% [International, 2025, p. 12].

Миграционный обмен между странами региона усиливается в кризисные периоды, обусловленными природными катаклизмами, прежде всего засухами, а также вооруженными конфликтами, активизацией террористических группировок, военными переворотами и другими потрясениями. Возникновение АГС в 2023 г. [Kipo-Sunyehzi, Lambon, 2025] ознаменовало ярко выраженные дезинтеграционные эффекты для стран Западной Африки, отразившиеся на миграционной ситуации в регионе. С одной стороны, изменились привычные маршруты миграций, в том числе из-за закрытия границ, с другой стороны, снизился контроль за нелегальной миграцией на территории Мали, Нигера и Буркина-Фасо, входящих в АГС [Morgunova, Moraru, 2025; Meza, 2024]. В результате в регионе наблюдался рост числа лиц, относящихся к числу вынужденных мигрантов – прежде всего беженцев. Имеющиеся данные свидетельствует о кризисной ситуации: в 2025 г. их число превысило 1 млн чел., из которых большая часть была сконцентрирована в Нигере [37,1%], Мали [27,5%] и Нигерии [13,0%] [UNHCR, 2025].

В условиях продолжающегося кризиса направление перемещения вынужденных мигрантов сменялось с интра- на интеррегиональное. Беженцы из обозначенных выше стран, аккумулирующих мигрантов, стремятся проникнуть в Европу, следуя Западноафриканским (Мавритания, Сенегал, Гамбия, Гвинея-Бисау – Канарские о-ва – Испания), Западно-Средиземноморским (Мавритания, Мали, Нигер, Буркина-Фасо, Кот-д’Ивуар – Марокко, Алжир – Испания) и Центрально-Средиземноморским маршрутами (Мали, Нигер – Ливия – Италия). Суммарно в 2017–2024 гг. ими воспользовалось чуть более 300 тыс. граждан региона, главным образом из Гвинеи, Мали, Кот-д’Ивуара и Сенегала, обеспечивавших около 70% объема нелегальной миграции из региона (табл. 1).

Таблица 1. Страны происхождения нелегальных мигрантов и бенефициаров программ МОМ из Западной Африки, 2017–2024 гг.

Составлено по: [IOM: Regional, 2024, p. 25; Frontex, 2026].

По данным Frontex, объемы и динамика численности зафиксированных нелегальных перемещений существенно отличалась по вышеуказанным маршрутам. Наиболее востребованным был Центрально-Средиземноморский, которым за 2017–2024 гг. воспользовалось 177,3 тыс. выходцев из стран Западной Африки, в основном из Кот-д’Ивуара [23,5%], Гвинеи [23,3%], Нигерии [13,9%], Мали [10,9%]. Мощность Западноафриканского маршрута составила 79,5 тыс., большая часть которого обеспечена Сенегалом [40,7%] и Мали [28,7%]. Средиземноморским маршрутом переместились 51,1 тыс. граждан стран региона, в том числе Гвинеи [33,6%], Мали [26,4%], Кот-д’Ивуара [15,3%], Гамбии [10,0%].

Принимаемые меры ЕС по ограничению нелегальной миграции оказываются достаточно эффективными, по крайней мере, число зафиксированных Frontex нелегальных пересечений границ ЕС гражданами стран Западной Африки за последний год существенно снизилось⁵. Если в 2017–2024 гг. в среднем ежегодно фиксировалось 38,4 тыс. нарушений, то в 2025 г. – только 23,9 тыс., то есть их число сократилось почти на 40%. При этом масштабное снижение наблюдалось практически повсеместно, например, для Кот-д’Ивуара оно составило 80,2%, Бенина, Либерии, Буркина-Фасо – более 70%, Гвинеи-Бисау, Сьерра-Леоне, Нигерии – более 60%, Ганы, Того, Гвинеи – более 50%, Гвинеи, Нигера, Гамбии, Мавритании – более 30%. Изменений не наблюдалось лишь в Сенегале, а рост числа нелегальных мигрантов был характерен только для Мали – 6% [Frontex, 2026].

Таким образом, благодаря усилиям ЕС, мигрантам из Западной Африки зачастую так и не удается проникнуть в Европу – подавляющее большинство из них оседает в Буркина-Фасо, Нигерии, Нигере, Мали и Мавритании, принявшие по состоянию на 2022 г. почти 570 тыс. чел. Это привело к капсулизации миграционного кризиса, которая понимается нами как процесс, приводящий к ограничению миграционных потоков вынужденных мигрантов внутри региона происхождения и транзита под влиянием внешних акторов.

Данная ситуация объясняется главным образом эффектом «бутылочного горлышка», при котором снижение пропускной способности маршрутов приводит не только к увеличению временных, но и финансовых затрат для мигрантов [Agafoshin et al., 2024]. Значительную роль в возникновении данного эффекта играют ограничения на пересечение границ беженцами, введенные транзитными странами, прежде всего североафриканскими. Значительный вклад в сдерживание потоков вынужденных мигрантов обеспечивается не только Frontex и его партнерами в Северной и Западной Африке, но и МОМ. Так, в 2017–2024 гг. более 200 тыс. мигрантов⁶ воспользовались программам по добровольному возвращению (ПДВР и ДГВ), которые были ориентированы главным образом именно на нелегальных мигрантов [Teye, 2022]. Данные программы были наиболее востребованы у граждан Гвинеи [21,0%], Мали [20,2%], Нигерии [18,5%] и др. (табл. 1). Ключевым странами транзита, из которых осуществлялся добровольный возврат мигрантов, являлись Нигер – 92,3 тыс., Ливия – 64,3 тыс., Марокко – 12,5 тыс., Алжир – 11,3 тыс., Тунис – 9,3 тыс. [IOM: Regional, 2024, p. 25], где расположены крупные лагеря беженцев и центры временного содержания нелегальных мигрантов. В этой связи добровольность участия в программах МОМ вызывает вопросы, поскольку в действительности большинство их «бенефициаров» фактически лишено возможности достигнуть ЕС.

Сравнение территориальной структуры происхождения нелегальных мигрантов и бенефициаров рассматриваемых программ (табл. 1) свидетельствует о том, что МОМ уделяет значительное внимание странам, из которых поток нелегальной миграции в среднем выше. Тем не менее в основе таргетирования программ ПДВР и ДГВ, судя по имеющимся данным, лежит не только объем нелегальной миграции, но и географическое положение стран в миграционной системе. Так, значительную поддержку получают граждане государств, выполняющих функции транзита и аккумуляции потоков интеррегиональной миграции, прежде всего Нигер и Нигерия. В то же время отдельные страны недостаточно охвачены программами МОМ, хотя занимают чрезвычайно важное место в формировании интеррегиональных миграционных потоков, например, Сенегал, Мавритания, Кот-д’Ивуар. Такое несоответствие можно объяснить использованием ЕС финансовой поддержки, оказываемой в рамках указанных программ, в качестве инструмента мягкой силы – большую поддержку получают страны, миграционное управление в которых отвечает интересами внешних акторов.

Вместе с этим, судя по проведенной нами детализации данных по потокам возвратных миграций за 2021–2024 гг., они носят в основном интрарегиональный характер: в это период на родину вернулось 87,7 тыс. чел., из них почти 58% – из стран Западной Африки, около 39% от общего объема добровольных возвратных мигрантов прибыли из транзитных государств, а из европейских стран, главным образом из Германии, – лишь 3% [рассчитано по: [IOM, 2021; IOM, 2022; IOM, 2023; IOM, 2024]].

ОБСУЖДЕНИЕ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Дестабилизация политической ситуации в Западной Африке способствует интенсификации масштабов перемещений в миграционной системе Западная Африка – Северная Африка – Европейский союз. Тем не менее большая часть мигрантов аккумулируется в странах-донорах миграционной системы, значительная их часть – в странах транзита и лишь небольшая доля от общего миграционного потока достигает ЕС. Ключевую роль в сдерживании миграций в пределах Западной Африки сыграли европейские страны, которые благодаря включению стран Африки в систему международных соглашений во возвратной миграции, смогли повлиять на изменение региональной модели миграционного управления в соответствии со своими интересами. Произошедшие сдвиги не приводили к реконфигурации миграционных маршрутов, однако обусловили капсулизацию миграционного кризиса, из-за возникновения эффекта «бутылочного горлышка» – скоплению мигрантов в странах их происхождения и транзита из-за снижения пропускной способности миграционных маршрутов [Agafoshin et al., 2024].

Представляется, что разрабатываемые ЕС программы возвратной миграции и реинтеграции в партнерстве с африканскими странами и МОМ, несмотря на апелляцию к интересам мигрантов, несут в себе риски дальнейшего усугубления миграционного кризиса в Западной Африке и других развивающихся регионах мира [Горохов и др., 2023]. Расширение программ добровольного возвращения, таких как ПДВР и ДГВ, привело к существенному росту эффективности фильтрации миграционных потоков в рамках рассматриваемой миграционной системы, но не смогло сократить масштабов миграционного кризиса в странах аккумуляции и транзита миграционных потоков. Конечными бенефициарами этих программ оказались страны ЕС, о чем свидетельствует признаки сокращения нелегальной миграции из Западной Африки, фиксируемые Frontex.

Тем не менее реализация данных программ, продвигаемых ЕС, имеют ряд долговременных негативных эффектов. На региональном уровне последние выражаются в дезинтеграционных процессах в ЭКОВАС, обусловленных растущим недовольством вмешательством внешних акторов в миграционную политику западноафриканских стран, которое оставляет без должного внимания региональные приоритеты развития. В связи с этим можно согласиться с мнением [Shenfeldt, 2018], что такое вмешательство выступает одним из ключевых факторов дестабилизации политической ситуации. Более того, тенденции развития миграционной политики, диктуемые логикой Рабатского процесса, практически полностью игнорируют специфику функционирования миграционной системы Западной Африки, прежде всего, связанные с традиционными паттернами перемещения кочевых народов и этносов, искусственно разделенных государственными границами, установленными в колониальное время. Все это, а также секьюритизация миграционной политики сдерживает социально-экономическое развитие ЭКОВАС, ведь «когда нет миграций, у всего региона проблема» (цит. представителя НКО в Ниамее по: [Zanker, 2024, p. 23]).

На национальном уровне к негативным эффектам продвигаемой политики возвратной миграции можно отнести ослабление суверенитета государств Западной Африки, которые вынуждены выполнять требования ЕС под угрозой лишения финансовой поддержки [Хахалкина, Погорельская, 2022]. Тем не менее обязанности по фильтрации миграционных потоков, ограничению нелегальной миграции, осуществлению возвратных миграций и реинтеграции своих граждан связаны с дополнительными издержками. При этом принимаемые меры, например, разработка миграционных стратегий, носящих зачастую декларативный характер, оборудование пропускных пунктов и ужесточение контроля за границами, вряд ли способствуют искоренению главных причин интеррегиональной нелегальной миграции, как это прописано в программных документах.

На локальном уровне приток возвратных мигрантов может приводить к возникновению конфликтов, связанных с нехваткой ресурсов и недостаточной проработкой инструментов реинтеграции. Эти проблемы усугубляются и на индивидуальном уровне, поскольку само по себе возвращение на родину чаще всего воспринимается как личная неудача. Более того, поскольку эмиграция редко организуется без финансовой поддержки общины, для многих «возвращенцев» и их семей остро встает проблема возврата долгов, что в большинстве случаев оказывается невозможным [Bisong, 2022].

Все это усугубляет существующие в регионе социально-экономические и политические проблемы. В этих условиях любое потрясение в регионе, связанное с вооруженными конфликтами или природными катаклизмами, способно спровоцировать миграционный кризис в Западной Африке, масштабы которого могут быть настолько велики, что его капсулизация внутри региона окажется невозможной и он «выплеснется» за его пределы, прежде всего в ЕС. Такой риск связывается не только с высоким естественным приростом западноафриканского населения, но и с ограниченностью финансовых, юридических и организационных ресурсов ЕС, направляемых на сдерживание миграционных потоков и реализацию программ возвратных миграций.