Международное посредничество в асимметричном конфликте: американская структурная модель и российская нормативно-фасилитативная роль в палестино-израильском урегулировании

ПРЕДМЕТ, ЦЕЛИ И МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ

Палестино-израильский конфликт остаётся одним из ключевых сюжетов современной ближневосточной политики, поскольку в нём особенно отчётливо проявляется связь между региональной динамикой, международным правом, внешним вмешательством и асимметрией сил. Актуальность темы усиливается в условиях внутрипалестинской фрагментации, нормализации отношений между Израилем и рядом арабских государств, войны в Газе, начавшейся в 2023 г. и последующих попыток институционального оформления послевоенного управления. Эти процессы вновь поставили вопрос о роли внешних посредников и о пределах их способности влиять на параметры урегулирования.

Цель статьи состоит в сравнительном анализе американской структурной модели и российской нормативно-фасилитативной роли в палестино-израильском урегулировании. Основной исследовательский вопрос формулируется следующим образом: каким образом асимметричный характер конфликта влияет на возможности США и России как внешних акторов, претендующих на участие в процессе урегулирования? Исходная гипотеза заключается в том, что различия между двумя подходами определяются не только степенью декларируемой нейтральности, но и сочетанием трёх факторов: приемлемости посредника для сторон, наличия у него инструментов влияния и способности воздействовать на переговорную среду.

В статье используется аналитическое различение фасилитативного и структурного, или инженерного, посредничества. Под фасилитативным посредничеством понимается роль, связанная прежде всего с поддержанием каналов связи, организацией диалога и снижением коммуникативных барьеров между сторонами. Оценочное посредничество занимает промежуточное положение, поскольку предполагает более активное участие посредника в оценке позиций сторон, формулировании возможных вариантов решения и обозначении пределов переговорных ожиданий. Однако для целей настоящего исследования наибольшее аналитическое значение имеет противопоставление фасилитативной и структурной логики. Под структурным, или инженерным, посредничеством понимается более широкий тип внешнего участия, при котором посредник влияет не только на переговоры, но и на политическую, институциональную, региональную и символическую среду конфликта [Bercovitch, 1992; Touval, Zartman, 1985]. Такое различение особенно важно для анализа асимметричных конфликтов, поскольку в них посредник может не только поддерживать диалог между сторонами, но и воздействовать на условия, которые становятся основой последующего переговорного процесса.

Для операционализации этого различия используются несколько индикаторов. Структурное посредничество определяется способностью внешнего актора предоставлять военные, финансовые и дипломатические гарантии, влиять на решения международных институтов, формировать параметры безопасности и управления, участвовать в переопределении вопросов окончательного статуса и воздействовать на закрепление «фактов на земле» как исходных условий будущих переговоров. Нормативно-фасилитативная роль, напротив, проявляется в поддержании каналов связи, апелляции к международно-правовой рамке, участии в многосторонних форматах и сохранении контактов с акторами, исключаемыми из других дипломатических треков, но не предполагает самостоятельной способности навязать сторонам параметры урегулирования или предоставить систему гарантий, сопоставимую со структурным посредничеством.

Методологическую основу статьи составляет качественный сравнительный анализ двух кейсов. Американский кейс рассматривается как пример структурного, или инженерного, посредничества, поскольку США обладают инструментами, позволяющими воздействовать на региональные союзы, палестинские институты, критерии легитимности, вопросы окончательного статуса и послевоенные механизмы управления. Российский кейс анализируется как ограниченная нормативно-фасилитативная роль, основанная на международно-правовой аргументации, поддержке двухгосударственного решения, многосторонних форматах и сохранении каналов связи с палестинскими, израильскими и региональными акторами.

Эмпирическую базу исследования составляют документы ООН, материалы внешнеполитических ведомств США и России, аналитические доклады, заявления политических акторов, а также научные статьи и монографии по проблематике международного посредничества, палестино-израильского конфликта и ближневосточной политики. Сопоставление проводится по единым параметрам: нормативная рамка внешнего участия, приемлемость посредника для сторон, инструменты влияния, способность воздействовать на переговорную среду и ограничения, препятствующие превращению посреднической роли в устойчивый механизм урегулирования.

АМЕРИКАНСКАЯ МОДЕЛЬ ПОСРЕДНИЧЕСТВА: СТРУКТУРИРОВАНИЕ ПЕРЕГОВОРНОЙ СРЕДЫ

Американская роль в палестино-израильском урегулировании не сводится к классическому фасилитативному посредничеству. США выступали не только организатором переговоров, но и актором, воздействующим на более широкую политическую, региональную и институциональную среду конфликта. Поэтому американскую модель можно рассматривать как форму структурного, или инженерного, посредничества: её особенность определяется не столько близостью Вашингтона к Израилю, сколько наличием военных, финансовых, дипломатических и институциональных инструментов влияния на параметры переговорного процесса [Bercovitch, 1992; Crocker et al., 2004].

Первым важным проявлением такой роли стали Кэмп-Дэвидские соглашения 1978 г., создавшие основу для египетско-израильского мирного договора и выведшие крупнейшую арабскую страну из прямого военного противостояния с Израилем [The Camp David Accords, 1977–1981]. В результате двусторонние соглашения с Израилем постепенно стали рассматриваться отдельно от комплексного решения палестинской проблемы. Эта логика получила развитие в Авраамовых соглашениях 2020 г., усиливших нормализацию арабо-израильских отношений без прямой привязки к прогрессу на палестинском треке [The Abraham Accords, 2020; Rynhold, 2021, p. 121–146].

Этот сдвиг был связан с трансформацией места палестинской проблемы в региональной системе. Долгое время арабо-израильское противостояние выполняло системообразующую функцию, влияя на легитимность арабских режимов и пределы взаимодействия с Израилем. Однако после египетско-израильского мира, войн в Персидском заливе, усиления иранского фактора, арабских восстаний и роста значения вопросов безопасности и экономики палестинская проблема утратила способность единолично определять региональную повестку [Звягельская, Тюкаева, 2021, с. 80–95]. Сохранив символическое значение, она уже не обладала прежней функцией «вето» на нормализацию, что позволило США всё чаще рассматривать арабо-израильскую нормализацию отдельно от прогресса на палестинском направлении.

На палестинском направлении структурный характер американского посредничества проявился прежде всего в процессе Осло. Декларация принципов 1993 г. создала рамку переходного самоуправления, но отложила вопросы окончательного статуса [The Oslo Accords, 1993]. В результате палестинские институты формировались в условиях ограниченного суверенитета, зависимости от внешнего финансирования и приоритета безопасности. Как отмечается в российской литературе, переговорная архитектура 1990-х гг. не устранила ключевые противоречия конфликта, а перенесла их в более длительный и институционально ограниченный процесс [Морозов и др., 2024, с. 136–154].

В 1990-е гг. структурное воздействие США сохраняло форму управляемого переговорного процесса и проявлялось менее прямолинейно, чем впоследствии: палестинский вопрос ещё занимал значимое место в арабской повестке, и Вашингтон был вынужден поддерживать образ посредника, действующего в рамках более широкой мирной формулы. В этом контексте следует рассматривать и попытки периода Б. Клинтона удержать вопрос Иерусалима в рамках переговорного компромисса. Однако даже эта более сдержанная форма американской инженерии не устраняла асимметрию конфликта, а переводила её в институционально управляемую рамку.

После второй интифады подход получил дополнительное измерение в сфере безопасности: участие США в реорганизации палестинских сил безопасности было направлено на поддержание стабильности и предотвращение эскалации с Израилем [Palestinian Authority, 2010], и безопасность стала одним из условий функционирования Палестинской администрации. Параллельно США и их партнёры по «квартету» повлияли на критерии палестинской легитимности: после победы ХАМАС на выборах 2006 г. признание будущего правительства было поставлено в зависимость от отказа от насилия, признания Израиля и соблюдения ранее заключённых соглашений [Quartet, 2006; Лещеня, 2016, с. 168–181].

Важным критерием становится не только доверие сторон к посреднику, но и их фактическая возможность принять или отвергнуть его роль. Для палестинской стороны американское посредничество не было результатом свободного выбора: в отношении ХАМАС западная линия выражалась в изоляции и делегитимации движения, тогда как Палестинская администрация сохранялась как партнёр, но включалась в систему безопасности, помощи и внешне заданных критериев управляемости. Поэтому приемлемость носила во многом вынужденный характер: одна часть палестинского поля была выведена за пределы официальной рамки, а другая участвовала при ограниченной способности определять её условия.

Американское и европейское влияние затронуло и символико-политическое пространство конфликта. Требования пересмотра палестинских учебных программ, формулируемые в терминах «мира» и «толерантности», выходят за рамки образовательной политики. Исследование палестинских учебников, подготовленное Институтом Георга Эккерта по заказу ЕС, показывает, что школьные тексты рассматриваются внешними акторами как часть политической среды конфликта [Report, 2021]. Тем самым образовательная повестка становится элементом борьбы за интерпретацию конфликта и границы приемлемого дискурса.

Особенно отчётливо структурная роль США проявилась в вопросах окончательного статуса, хотя американская линия не была однородной. Показательна резолюция СБ ООН 2334, декабрь 2016 г., (США воздержались при её принятии): она подтвердила, что израильские поселения на оккупированной с 1967 г. территории, включая Восточный Иерусалим, не имеют юридической силы и нарушают международное право [Resolution 2334, 2016]. Однако этот эпизод не сопровождался устойчивым давлением: международно-правовое осуждение не было преобразовано в механизм принуждения, и «факты на земле» продолжали укрепляться как исходное условие будущих переговоров.

Администрация Д. Трампа придала американской структурной роли более односторонний характер. Признание Иерусалима столицей Израиля и перенос посольства изменили положение одного из ключевых вопросов урегулирования [Statement by President Trump, 2017], а заявление о том, что израильские поселения на Западном берегу сами по себе не противоречат международному праву, закрепило этот сдвиг [Pompeo, 2019]. Речь идёт не о разрыве между несовместимыми линиями, а о вариативности внутри единой структурной позиции США: при разных администрациях менялись риторика и степень правовой сдержанности, но сохранялась способность Вашингтона влиять на политические, правовые и переговорные параметры урегулирования.

После войны в Газе 2023 г. американская модель стала ещё заметнее. Поддержка Израиля опиралась на долгосрочные обязательства США, включая меморандум о военной помощи на 2019–2028 гг. в 38 млрд долл. [Fact Sheet, 2016]; по оценке проекта Costs of War, с октября 2023 г. по сентябрь 2025 г. объём помощи составил не менее 21,7 млрд долл. [Hartung, 2025]. На дипломатическом уровне Вашингтон блокировал в Совете Безопасности ООН решения, ограничивающие свободу действий Израиля, а послевоенные проекты управления Газой, включая поддержанный США план и резолюцию СБ ООН 2803 (2025), отражают стремление институционально оформить новую реальность [Resolution 2803, 2025]. Тем самым посредничество действует и в пространстве управления последствиями конфликта.

Таким образом, американская модель – не просто ангажированное посредничество в пользу более сильной стороны. Её специфика – в способности структурировать переговорную среду: влиять на региональные союзы, палестинские институты и критерии легитимности, символическое пространство, вопросы окончательного статуса и механизмы послевоенного управления. В асимметричном конфликте такая роль делает посредника не наблюдателем, а участником формирования той политической реальности, в рамках которой ведутся переговоры.

РОССИЙСКАЯ НОРМАТИВНО-ФАСИЛИТАТИВНАЯ РОЛЬ: МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО, МНОЖЕСТВЕННОСТЬ КАНАЛОВ И ПРЕДЕЛЫ ВЛИЯНИЯ

Российская линия не является реакцией только на события последних лет. Ещё на завершающем этапе холодной войны Москва участвовала в запуске мадридского процесса: конференция 1991 г. проходила при совместном председательстве США и СССР и стала рамкой для последующих переговоров [Jensehaugen, 2024]. После Осло российская дипломатия неоднократно возвращалась к идее международного формата с участием Израиля, палестинцев, «квартета» и региональных акторов [Лавров, 2021]. Поэтому современную российскую линию следует понимать как продолжение длительной установки на сохранение международно-правовой и многосторонней рамки урегулирования.

Важно различать отсутствие у России самостоятельного мирного плана и отсутствие посреднического измерения в её политике. В постбиполярный период Москва не выдвигала инициативы, сопоставимой с американскими планами, и не обладала системой гарантий или стимулов, способной подтолкнуть стороны к итоговому соглашению. Однако её роль не сводилась к декларативной позиции: Россия призывала стороны к прямому диалогу, выступала за международные конференции, участвовала в «квартете» и предоставляла площадку для межпалестинских консультаций.

В настоящей статье российская роль определяется как ограниченное нормативно-фасилитативное участие в урегулировании, а не через простое отсутствие американских инструментов влияния. Его содержание заключается в поддержании международно-правовых рамок, апелляции к резолюциям ООН и принципу двух государств, сохранении многостороннего формата, а также в поддержании каналов связи с палестинскими, израильскими и региональными акторами. Ограниченность этой роли связана не с её декларативностью, а с отсутствием у России системы гарантий, стимулов и прямых рычагов давления, сопоставимых с американской структурной моделью.

Официальная российская позиция исходит из поддержки двухгосударственного решения, неприятия односторонних действий и урегулирования на основе резолюций ООН – по вопросам границ, Иерусалима, беженцев и поселений [Корочкина, 2021, с. 52–68]. В российской юридической литературе эта линия связывается с правом палестинского народа на самоопределение и с проблемой признания Палестины, жизнеспособность которой ограничивается продолжающейся оккупацией и закреплением положения на местах [Хасанов, 2023, с. 164–173]. Накопление территориальных и политических «фактов на земле» рассматривается как угроза самой возможности двухгосударственной формулы [Лавров, 2024].

Россия не только сохраняет каналы связи с палестинскими и региональными акторами, но и позиционирует себя как возможного посредника – не претендуя на монопольное руководство, а выражая готовность содействовать прямому палестино-израильскому диалогу и участвовать в многосторонних форматах. Это проявлялось в заявлениях о готовности способствовать возобновлению переговоров и в организации межпалестинских консультаций в Москве [Лавров, 2021; МИД, 2020].

Важным преимуществом остаётся способность Москвы поддерживать контакты с разными акторами. Россия взаимодействует с Палестинской национальной администрацией как международно признанным институтом, но сохраняет контакты и с ХАМАС, который в российской литературе рассматривается не только как религиозно-идеологическое движение, но и как значимый национально-политический актор [Косач, 2018, с. 179–202]. Эти контакты выражают не идеологическую близость, а прагматическую установку: исключение влиятельного палестинского актора не способствует реализуемому урегулированию [Ahmadian, Barari, 2021, p. 193–223].

О палестинской приемлемости российской роли свидетельствуют и заявления самих акторов. Для Палестинской администрации и ФАТХ российская линия важна как опора на международное право, решения ООН и двухгосударственную формулу [МИД России, 2020]. Это подтверждается и заявлениями палестинских дипломатов: посол Государства Палестина в России А. Ноуфаль связывал визит М. Аббаса в Москву с выработкой нового международного видения мирного процесса и ожиданием более активной роли России в его формировании [Ноуфаль, 2018]. Для ХАМАС значимо то, что Москва сохраняет политический диалог с движением: в марте 2024 г. И. Хания поздравил В.В. Путина с переизбранием, связав российскую позицию с поддержкой палестинского вопроса [Haniyeh, 2024[1]], а в апреле 2024 г. называл Россию среди возможных гарантов соглашения по Газе наряду с Египтом, Катаром, Турцией, ООН и США [Haniyeh, 2024[2]]. Однако это подтверждает скорее коммуникационное преимущество России, чем её способность самостоятельно создать устойчивый переговорный трек.

Палестинская приемлемость не компенсирует ограниченную приемлемость России для Израиля. В асимметричном конфликте важна не только способность говорить со слабой стороной или с акторами вне западных форматов, но и готовность сильной стороны воспринимать посредника как участника рамки. Здесь российская роль сталкивается с серьёзным ограничением: при тесной стратегической связи Израиля с США и после ухудшения российско-израильских отношений в 2022–2023 гг. Москва не располагает достаточной приемлемостью, чтобы превратить свои каналы с палестинцами в механизм давления на Израиль.

До 2022 г. Израиль видел в России не стратегического союзника, а прагматического партнёра по отдельным направлениям — Сирии, Ирану, региональной безопасности; отношения строились скорее как управление рисками, чем как доверие к Москве в роли посредника по палестинскому вопросу [Махмутова, 2020, с. 65–76; Katz, 2018, p. 103–109; Rumer, 2019, p. 12–18]. Российское военное присутствие в Сирии после 2015 г. делало координацию с Москвой практически необходимой, но не превращало Россию в полноценного посредника.

После резкого обострения российско-западного противостояния в 2022 г. и войны в Газе 2023 г. пространство для российско-израильского манёвра сузилось: Израиль ещё сильнее ориентировался на США, сохраняя с Россией лишь неустранимые каналы координации [Крылов, Микаелян, 2024, с. 23–39]. Дополнительным фактором стали контакты Москвы с ХАМАС после 7 октября 2023 г.: с российской точки зрения диалог с ХАМАС – посредническое преимущество, особенно в гуманитарных вопросах, а в израильском восприятии – политическая легитимация движения [Druyan Feldman, Mil-Man, 2023]. Тем самым один и тот же инструмент повышает коммуникационные возможности Москвы, но снижает её приемлемость для Израиля.

Ограниченная приемлемость для Израиля не означает, что усиление позиции Москвы должно идти через обострение отношений с Израилем или ставку на антиизраильских акторов. Более существенно то, что при сохраняющейся американской дипломатической, военной и политической поддержке Израиля израильская сторона не испытывает практической потребности в российском посредничестве. Пока Вашингтон остаётся главным гарантом израильской безопасности, российская роль для Израиля остаётся скорее дополнительным каналом коммуникации, чем необходимым элементом урегулирования.

Вместе с тем приемлемость посредника не является неизменной. Позиции сторон корректируются под воздействием региональных и международных изменений: готовность палестинского руководства к переговорам в начале 1990-х гг. была связана не только с внутренней эволюцией, но и с изменением среды после войны в Персидском заливе и трансформацией баланса сил. По аналогии, рост региональной турбулентности, напряжённость вокруг Ирана и возможное снижение способности США единолично управлять повесткой могут в перспективе расширить пространство для российской дипломатии.

Региональная среда также ограничивает возможности России. Палестинская проблема, сохраняя символическое значение, отодвигалась на второй план в общеарабской повестке под влиянием новых конфликтов, изменения баланса сил, Авраамовых соглашений и внутрипалестинской фрагментации [Звягельская, Тюкаева, 2021, с. 80–95]. В этих условиях российская апелляция к международному праву и двухгосударственному решению сохраняет нормативное значение, но не всегда становится практическим механизмом давления. Москва способна оспаривать американские формулы в ООН, через БРИКС и в диалоге с Глобальным Югом, однако это воздействие остаётся преимущественно дискурсивно-дипломатическим: оно повышает политическую цену американских подходов, но не превращается в структурный механизм давления на стороны конфликта.

Вместе с тем у России есть инструменты, которые не следует недооценивать: отношения с Ираном как канал коммуникации в периоды эскалации, контакты с палестинскими фракциями в межпалестинском диалоге и гуманитарных вопросах, статус постоянного члена СБ ООН для поддержания международно-правовой рамки. Однако эти инструменты остаются преимущественно дипломатическими и не дают прямых рычагов давления, сопоставимых с американскими.

Серьёзным ограничением остаётся внутренняя палестинская фрагментация. Москва поддерживает контакты и с Палестинской администрацией, и с ХАМАС, может предоставлять площадку для консультаций и призывать к согласованию позиций, однако глубокие противоречия между ФАТХ и ХАМАС препятствуют формированию единой палестинской позиции, без которой посредничество не превращается в устойчивый трек [Рыжов и др., 2025]. Поэтому множественность каналов даёт коммуникационное преимущество, но не обеспечивает перехода к эффективной переговорной роли.

Таким образом, российскую роль можно определить как ограниченную нормативно-фасилитативную роль в урегулировании. Россия способна поддерживать каналы связи, предлагать альтернативный международно-правовой дискурс и повышать политико-дипломатическую цену институционализации «фактов на земле», но на данном этапе этого недостаточно для самостоятельного изменения переговорной среды. Возможное усиление её роли зависит не от конфронтации с Израилем, а от изменения регионального баланса, сохранения многосторонних каналов и использования ограничений американской монополии на урегулирование.

АНАЛИТИЧЕСКОЕ СРАВНЕНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ СТРУКТУРНОЙ МОДЕЛИ И РОССИЙСКОЙ НОРМАТИВНО-ФАСИЛИТАТИВНОЙ РОЛИ

В таблице 1 обобщены различия между американской структурной моделью и российской нормативно-фасилитативной ролью по пяти параметрам: нормативная рамка, приемлемость, инструменты влияния, воздействие на переговорную среду и пределы роли.

Таблица 1. Американская структурная модель и российская нормативно-фасилитативная роль

Источник: составлено автором

Таблица показывает, что различие между двумя ролями не сводится к оппозиции «нейтрального» и «ангажированного» посредничества, а отражает разные уровни внешнего участия. Американская модель обладает структурным характером, поскольку влияет на условия переговоров и расчёты сторон. Российская роль сохраняет значение как канал международно-правового и дипломатического сопровождения, но не располагает сочетанием давления, гарантий и приемлемости для Израиля, необходимым для самостоятельного изменения переговорной среды.

ВЫВОДЫ

Проведённый анализ подтвердил исходную гипотезу: эффективность внешнего участия в асимметричном конфликте определяется не только нейтральностью посредника, но и сочетанием приемлемости для сторон, инструментов влияния и способности воздействовать на переговорную среду. В палестино-израильском случае это особенно заметно: слабая сторона нуждается в международно-правовой защите и расширении внешней поддержки, тогда как сильная сторона оценивает посредника прежде всего через призму безопасности, гарантий и политической приемлемости.

Американская модель представляет собой форму структурного, или инженерного, посредничества. Её специфика состоит не только в поддержке Израиля, но и в способности формировать региональные, институциональные, связанные с безопасностью и символические условия урегулирования. Это проявилось в Кэмп-Дэвидских соглашениях, процессе Осло, условиях «квартета», Авраамовых соглашениях, позиции по Иерусалиму и поселениям, а также в механизмах управления Газой после войны 2023 г. Главный риск такой модели заключается в закреплении преимущества более сильной стороны в виде устойчивых «фактов на земле», которые затем становятся исходными условиями будущих переговоров.

Российская роль не может быть поставлена в один ряд с американской структурной моделью. Её значение состоит не в выдвижении собственного мирного плана или предоставлении гарантий, а в поддержании международно-правовых рамок, многосторонних форматов и каналов связи с палестинскими, израильскими и региональными акторами. Поэтому её следует определять как ограниченную нормативно-фасилитативную роль. Она имеет политико-дипломатическое значение, особенно для палестинских акторов, ограничивающих монополию американского посредничества, однако сдерживается дефицитом прямых рычагов давления, ограниченной приемлемостью для Израиля, чувствительностью связей с Ираном и ХАМАС, а также внутрипалестинской фрагментацией.