Такие афганские города, как Балх, Газни, Герат и Кабул в X–XVII вв. служили важными центрами просвещения и культуры, где доступ к грамоте имели представители самых разных слоев общества [Массон, Ромодин, 1964, с. 237–241, 245–251, 331–353; Белозерцев, 1988]. Многие из родившихся или живших там поэтов и мыслителей получили мировую известность, а их произведения переводились на другие языки1. Со временем распад сильных централизованных государств породил обстоятельства, при которых правители сравнительно небольших по размерам самостоятельных и полунезависимых территорий начали вести преимущественно полуавтономную хозяйственную и политическую жизнь [Хрисанф, 1861, с. 9; Мухтаров, 1980, с. 65–70], сконцентрировав внимание исключительно на сборе податей и налогов или на набегах на более слабые соседние владения.

Развитие в XVII в. пуштунской литературы, в частности, творчество её основоположника Х. Хаттака (1613–1689 гг.), и увлеченность некоторых правителей Кандагара никак не смогли поспособствовать формированию приемлемой почвы для появления школ или литературных кружков прежнего уровня и образца [Массон, Ромодин, 1965, с. 102; Пелевин, 2002]. Отсутствие спроса на просвещение в этих условиях вынуждало поэтов и мыслителей мигрировать в другие страны, главным образом в Индию2.

Проблемы социального развития Афганистана в XIX в. своими корнями уходят в период начала образования афганской государственности (1747 г.). При ее основателе Ахмад-шахе Дуррани (1747–1772 гг.), а позже при Тимур-шахе (1774–1793 гг.) обеспечивалось присутствие поэтов, литераторов, теологов, историков и представителей других направлений при дворе [Ганковский, 1958, с. 10, 53; Губар, 1959, с. 141–142, 148–149; Vakili, 1977, s. 63–64], однако оно, во-первых, не отвечало требованиям времени, во-вторых, не выходило за пределы королевского двора. Внутриполитические обстоятельства, связанные с организацией больших военизированных экспедиций, необходимостью укрепления позиций центральной власти, подавления мятежей, предотвращения обострившихся внутриклановых противостояний, не позволили уделять внимание вопросам развития культуры и образования.

Начавшаяся к концу XVIII в. и продолжившаяся в начале XIX в. борьба за престол между наследниками Тимур-шаха Дуррани погрузила страну в более глубокий социально-экономический кризис, усилила общее отставание и склонность вассалов к самостоятельности. Очередным негативным носителем застоя социальной жизни выступала не проявлявшая заинтересованность в переменах и ведшая замкнутый образ жизни пуштунская племенная верхушка, от которой в сильной зависимости находились афганские правители3 [Хрисанф, 1862, с. 11; Риштия, 1958, с. 34].

Кризис социальной сферы продолжился и после распада династии садозаев4 (1818 г.), когда к власти пришли представителей клана баракзаев5 в лице многочисленных братьев будущего эмира Дост Мухаммад-хана6, автономно правившие подконтрольными территориями. Аналогичная ситуация имела место в пределах других независимых владений, правители которых изолированно друг от друга вели примитивный образ жизни, тратили значительные средства на обеспечение личной безопасности [Ferrier, 1857, p. 159]. Все это не оставляло шансов для развития просвещения, негативно сказывалось на качестве жизни городов и населения, включая самих правителей. Кундуз, столица владений Мир Мурад-бега (1815–1842 гг.), например, ни по одному параметру не напоминал город, а резиденция правителя особо не отличалась от остальных глинобитных домов7.

Междоусобные войны и конфликты, упадок одних династий и приход к власти других, тенденции к самоизоляции вследствие дробления крупных владений на более мелкие были среди основных причин общего социального отставания Афганистана в начале XIX в. К ним можно добавить и слабость внутренних коммуникаций, территориальную изолированность районов и местностей, между которыми отсутствовал обмен товарами и услугами, а информация могла распространятся только по мере передвижения караванов8.

Уровень просвещенности социальных групп

Сравнительно просвещенными группами афганского общества начала XIX в. выступали преимущественно носители практических знаний, полученные эмпирическим путем, реже – посредством обучения. Они в совокупности составили незначительную часть населения и включали:

духовенство; афганских купцов; иностранных и местных немусульманских купцов; ремесленников.

Клерикалы – единственная группа, получившая образование через обучение при мечетях или в медресе и монополизировавшая имевшуюся сферу просвещения. В целом она обладала ограниченными знаниями религиозных текстов и произведений классиков персидской литературы, но оказала сильное влияние на социальную жизнь населения. Основная часть представителей религии, известная как улемы9, сосредотачивалась в городах и помимо преподавания религиозных знаний контролировала практику веры и правовую сферу [Elphinstone, vol. I, 1842, p. 248, 282; Ганковский, 1958, с. 49–51]. Духовенство можно отнести к негативным факторам социальной жизни Афганистана, поскольку оно не было заинтересовано в появлении и развитии альтернативной и независимой от них системы образования, даже самой примитивной формы.

Местные афганские купцы, представленные коренными жителями, отличались более широким мировоззрением, сформировавшимся вследствие регулярной коммуникации с внешним миром. Отдельным купцам удавалось выходить на более высокий уровень отношений и принимать участие в реализации иностранных проектов по формированию новых торговых маршрутов, рынков сбыта товаров [Борнс, 1849, с. 540–541; Hanifi, 2011]. Несмотря на это, в афганском обществе они не могли составить конкуренцию духовенству, пользовавшемуся большим авторитетом.

Купцы, с одной стороны, контролировали торгово-экономическую жизнь не только отдельно взятых афганских городов, но и всей страны, играли важную роль в решении политических вопросов государственной важности, могли менять ход происходивших политических процессов в желаемом направлении [Elphinstone, 1842, vol. I, p. 335], выступали деловыми партнерами иностранных государств, в частности, британской Индии. С другой стороны, они являлись более уязвимым звеном, которое часто могло стать мишенью представителей власти – начиная от налогового сборщика и заканчивая солдатами регулярной армии [Hensman, 1882, p. 319– 320].

Купцы вместе с путешественниками частично способствовали повышению уровня просвещенности населения, поскольку выступали основным, а временами единственным источником информации, в том числе для верховной власти, которая официально не имела прямых дипломатических и торговых связей с другими странами10.

Немусульманские купцы из числа армян, евреев и индусов, одна часть которых состояла из приезжих, другая – из постоянно проживавших на афганской земле общин, отличались в том числе финансовой грамотностью, что позволяло им не только контролировать ростовщические операции, занимать нишу на рынке внутренней и внешней торговли, но и находиться на службе при дворах местных правителей [Lord, 1839, p. 115; Masson, 1844, vol. II, р. 318; Katib, 1915, s. 1070]. Такое положение им обеспечила неразвитость просвещения среди местного мусульманского населения, заставлявшая властителей более терпимо относиться к грамотным и образованным иноверцам.

Городские ремесленники, носители практических знаний, состояли преимущественно из таджиков, технологии производства которых, однако, десятилетиями оставалась неизменной. Среди же пуштунов, изначально привлекавшихся Великими Моголами и Сефевидами в качестве воинов [Ганковский, 1958, с. 66–69; Vakili, 1977, s. 17], и при афганских правителях традиционно сохранилась тяга к воинской службе. В продолжении этого вопроса добавим, что А. Бернс косвенно подчеркивал важность этнического фактора в вопросе просвещения народов и этносов Афганистана11.

Имевшая место в первой половине XIX в. архаичная система управления полузамкнутых владений по природе не нуждалась в развитии просвещения, а там, где ощущалась необходимость, правителями привлекались индусы из числа местных купцов. Об отсутствии тогда в афганских городах школ, включая религиозные, косвенно свидетельствуют и сообщения английских эмиссаров, которые, описывая состояние более значимых городских построек, только в двух случаях упоминают помещения или здания, называвшиеся школами, – в Балхе [Travels, 1872, p. 79] и в пределах владений правителя Мурад-бега [Wood, 1872, p. 151–152].

Развитие просвещения на уровне верховной власти в середине XIX в.

Отсутствие образования и интереса к грамоте у большей части афганских правителей являлось одним из факторов общей неразвитости просвещения. Однако изменения, происходившие под давлением социально-политических обстоятельств, в частности, возникновение необходимости личного ознакомления с указами и письмами, умения читать и выучивать религиозные тексты, все больше вынуждало уделять внимание грамоте12. Контакты отдельных правителей с купцами и иностранными эмиссарами способствовали росту интереса к изучению политического строя, экономического состояния, демографии и климатических особенностей стран дальнего и ближнего зарубежья [Борнс, 1848, с. 201–205], желания в устной форме получать новые знания, сформировывать общее представление о достижениях науки и техники.

Такие соприкосновения заставляли правителей допускать мысли об организации производства, которое соответствовало бы современному уровню, но отсутствие теоретических и практических знаний, а также опыта не позволяли этому осуществиться. Единичные эксперименты в кратчайшие сроки и при минимальных материальных затратах наладить производство не принесли ожидаемых результатов. Практика показала, что обладавшие навыками и эмпирическими знаниями ремесленники проявляли больше готовности к переходу на новый уровень производственных отношений, чем сами их инициаторы в лице правителей13.

Первый этап применения афганскими правителями новых знаний, начавшийся с практических шагов, можно отнести к 30-м гг. XIX в., но дальнейшему его развитию, помимо прочего, помешала начавшаяся первая англо-афганская война (1838–1842 гг.). Небольшой прогресс в плане освоения зарубежного опыта производства и обучения был связан с военной сферой. Первым делом оно касалось кустарного производства винтовок, в котором непосредственное участие принимал лично Дост Мухаммад. При создании и воспитании афганской регулярной армии впервые привлекался профессионал из числа иностранцев [Массон, Ромодин, 1965, с. 170].

Второй этап условно приходится на период с середины XIX столетия по 1863 г. (до конца правления Дост Мухаммада) и связан с организацией индивидуальных занятий14 для ограниченного круга членов королевской семьи [Автобиография, 1901, т. 1, с. 11; Marsh, 1877, р. 143]. Также на эти годы в сферу торговли начинают активного вовлекаться близкие эмира Дост Мухаммада [Report, 1862, р. CLXXV–CLXXVI], что, с одной стороны, положительно сказывалось на развитии их мировоззрения, с другой – создавало серьезные проблемы производителям и продавцам товаров.

Реформы эмиров Шер Али-хана и Абдуррахман-хана

Визит эмира Шер Али-хана (1863–1866 и 1868–1878 гг.) в Индию, оказавший сильное влияние на его мировосприятие, лишний раз подтверждает, что открытость и коммуникация с внешним миром всегда были одним из важных условий развития Афганистана. Зарубежная поездка побудила эмира по-другому смотреть на развитие страны, инициировать ускоренную модернизацию социально-экономической жизни замкнутого афганского общества, однако общая отсталость, вызванная внутренними конфликтами и возросшим внешнеполитическим давлением со стороны Великобритании, продолжали быть серьезными барьерами. Просчеты самого эмира при этом заключались в традиционных стремлениях поспешно внедрить радикальные реформы и оперативно получить результаты.

Впрочем, заслуга Шер Али-хана заключалась в заложении фундамента, на котором в дальнейшем медленными темпами продолжал строиться социально-экономический механизм, включавший элементы нового. Реформы системы государственной власти и налогообложения, появление в Кабуле литографической печати, начало публикации на языках дари и пушту брошюр, открытие двух первых в истории страны светских школ – гражданской и военной – без преувеличения можно называть значительными шагами. Наряду с этим можно указать и на построенные в Кабуле оружейные цеха, способствовавшие росту численного состава рабочего класса, применение новых технологий и строительных материалов при возведении городских построек. В разных сферах жизни, в частности, производстве одежды и обуви, внедрялись английские стандарты, правила и положения, которым в большинстве случаев противилось местное население [Narrative, 1871, р. 83–84, 143, 187].

Другим серьезным продвижением являлось привлечение к государственным делам образованных лиц из числа афганцев. Наиболее известным, и, возможно, единственным среди них был приглашенный из Пешавара купец Кады Абдул Кадыр, который играл ключевую роль в реформах Шер Али-хана. В числе прочего в 1875 г. он организовал издание первой в истории Афганистана газеты «Шамс ан-нахар» (Солнце дня) [Ghobar, 2014, s. 595], основной целью которой являлась пропаганда знаний, публикация информации о достижениях других стран и народов, а также новостей о жизни афганских провинций. Газета через несколько лет закрылась, а в конце второй англо-афганской войны (1878–1880 гг.) в ходе карательной операции англичанами было разрушено единственное на всю страну печатное оборудование [Ромодин, 1990, с. 69].

На первый взгляд в условиях тотальной безграмотности афганского населения эти мероприятия кажутся малоэффективными, тем не менее они, несомненно, являлись серьезным прорывом в сторону пропаганды и популяризации просвещения, пусть и среди ограниченной части афганского общества. Для успешной реализации тех или иных социальных реформ требовалось более длительное время и большой объем работы, ведь неготовность к ним, прежде всего в вопросе прав и свободы женщин, демонстрировало не только рядовое население, но и придворные круги, элита. Таким образом, преобразованиям, инициированным эмиром, с одной стороны, препятствовала неподготовленность афганского общества, с другой – возросшая угроза английского вторжения, поглощавшая все больше ресурсов государственной казны.

Начавшаяся к концу 70-х гг. XIX в. вторая англо-афганская война подорвала все начинания Шер Али-хана, и к 1880-м гг., по некоторым оценкам, сфера просвещения Афганистана в своем развитии оказалась на уровне начала века15, если не ухудшилась [Кухтина, 1960, с. 8–11]. Знания служащих госучреждений следующего эмира Абдуррахман-хана (1880–1901 гг.), составлявших самый образованный слой афганского общества, ограничивались персидской литературой и элементарными правилами арифметики [Автобиография, 1901, т. 1, с. 304–305; Мартин, 1910, с. 192]. Тем не менее начатые Шер Али-ханом реформы получили продолжение при Абдуррахман-хане, прежде всего, благодаря опыту, приобретенному последним за десять лет эмиграции в Самарканде (1870–1880 гг.). Эмир подтверждал, что за те годы он имел возможность научиться многому, освоить новые навыки и знания16.

Привлечение в Афганистан иностранных гражданских специалистов – инженеров, геологов и медиков из числа европейских и индийских специалистов для выполнения работ по контракту и обучения афганцев – является другим важным шагом на пути модернизации. Оно сопровождалось переводом на язык дари инструкций по использованию оборудований, а также книг по разным предметам [Автобиография, 1901, т. 2, с. 24–25; Риттих, 1905, с. 43–44]. Несмотря на утверждения эмира относительно открытия по инициативе самих жителей ряда школ на местах [Автобиография, 1901, т. 1, с. 95–96], проблема доступа к образованию продолжала оставаться актуальной.

Абдуррахман-хан осознавал необходимость развития образования, однако это не помешало ему экономить ресурсы на подготовку гражданских специалистов и заниматься поиском менее затратных путей обучения рабочих кабульских цехов и мастерских17. Иными словами, эмир подобно предшественникам намеревался за короткое время при минимальных затратах решать вопросы образования [Автобиография, 1901, т. 2, с. 25], по крайней мере, в Кабуле, что по-прежнему не представлялось возможным.

При нем, с одной стороны, страна полностью лишилась внешнего суверенитета, с другой – подданным запрещались любые контакты с внешним миром, даже с посещавшими Афганистан иностранцами. В связи с этим главной проблемой Абдуррахман-хана остался дисбаланс, при котором основу расходной часты казны составляли затраты на военные нужды. Они обуславливались факторами внешней угрозы и необходимостью подчинения центральной власти непокорных племен и народов18.

Заключение

Политика изоляционизма афганских властей, выражавшаяся в минимизации контактов с другими государствами в сумме с внутридинастическими противостояниями, внешними вторжениями, внутренней территориальной изолированностью, в частности, отсутствием путей сообщения между многими областями и районами, была в числе комплекса проблем, послуживших факторами общей социально-экономической отсталости Афганистана. Она подпитывалась и доминирующим положением племенных вождей, предпочитавших консервацию существовавших норм и порядков, которая вполне соответствовала и интересам духовенства для сохранения монополии над социальной жизнью общества. Фрагментарность страны, на устранение которой центральными властями часто направлялись большие ресурсы, также была обусловлена политикой изоляционизма на более низком, внутреннем уровне.

Примечания

  1. Наиболее известными поэтами, философами и мыслителями являются Рабиа Балхи (Х в.), Шахид Балхи (дата смерти 935 г.), Абушукур Балхи (дата рождения 915 г.), Насир Хосров (1004–1088 гг.), Санаи Газневи (1080–1131 гг.), Джалаледдин Руми (родился в Балхе в 1207 г.), Абдуррахман Джами (1414–1492 гг.), Алишер Наваи (1441–1501 гг.), Хусейн Ваиз Кашифи (1436–1505 гг.), Махмуд Васифи (1485–1566 гг.) и др. ↩
  2. Афганский историк М. Губар перечисляет несколько десятков живших в Индии поэтов, идентифицировавших себя как «бадахши», «балхи», «кабули», «кандагари», «кундузи», «хирави» и т.п., что указывает на места их происхождения. Отмечая деградацию социально-экономической жизни афганских городов, он пишет, что за последние столетия на этой территории не только не были восстановлены или возведены новые города, поселки, оросительные каналы, водозаборные сооружения, но и разрушилось все ранее построенное [Ghobar, 2014, s. 303–305]. ↩
  3. Описывая положение афганского правителя в конце первого десятилетия XIX в., М. Эльфинстон отмечает: «Двенадцать лет гражданской войны в значительной степени изменили правительство даже по сравнению с тем, что описано выше. Король теперь более чем когда-либо зависит от вождей Дуррани и, как следствие, лишен всякого выбора при назначении своих министров и почти всякого контроля над осуществлением ими своих полномочий» [Elphinstone, 1842, vol. II, p. 249]. ↩
  4. Один из кланов племени абдали, от которого происходит основатель афганского государства Ахмад-шах Дуррани. Представители клана садозаев правили Афганистаном с 1747 по 1818 гг. ↩
  5. Также является одним из кланов абдали, представители которого находились у власти в Афганистане с 1818 по 1978 гг. ↩
  6. С 1824 по 1834 гг. Дост Мухаммад-хан был правителем Кабула, а между 1834–1839 и 1842–1863 гг. – эмиром Афганистана. ↩
  7. Приближенные мира следующими доводами объясняли выгоду его политики изоляционизма: «В нашей власти перехватить и запереть все караванные дороги из Кабула в Бухару, что значительно повредило бы торговле и того и другого места и не произвело бы никакого влияния на нас самих… Мы ходим в простой пестрой одежде, сшитой из материи, выработанной в нашей родине и в Туркестане» [Борнс, 1847, с. 245]. ↩
  8. Сообщения о таком важном событии, как возвращение в Кабул Шаха Шуджы и начале первой англо-афганской войны (осень 1838 г.), до многих афганских районов дошли только через несколько месяцев [Ghobar, 2014, s. 538]. ↩
  9. Авторитетные знатоки теоретических и практических вопросов религии ислам. ↩
  10. Особенно сложной в этом плане ситуация была в начале рассматриваемого века. Вот как ее характеризирует М. Эльфинстон: «Афганское правительство мало знает о соседних государствах. Хотя его внимание долгое время было направлено на Индию и хотя афганские торговцы часто посещают эту страну, величайшее невежество в отношении его государства все еще сохраняется. Министры знают, что империя Моголов пришла в упадок, но имеют весьма несовершенные знания о многочисленных государствах, которые были воздвигнуты на ее руинах. Они гораздо лучше знакомы с Персией и Татарией, но даже там полагаются на сообщения торговцев и путешественников… Посольства редки и никогда не бывают постоянными» [Elphinstone, 1842, vol. II, p. 249]. ↩
  11. О Дост Мухаммаде он, в частности, пишет: «Мать его была персиянкой, и потому он воспитывался, окруженный ее соотечественниками; а это изощрило его и одарило преимуществами перед всеми его братьями. Всех приближающихся к нему поражают его проницательность, рассудительность и любознательность, также как и его умный разговор и приятное общение» [Борнс, 1849, с. 429]. ↩
  12. «Вожди в Афганистане не считают образование первым качеством, так как они должны уметь только ездить верхом, сражаться, обманывать и лгать; и кто лучше всех овладеет этими умениями, тот получает известность. Среди сыновей Сарфраз-хана, братьев эмира Дост Мухаммада, немногие знали буквы алфавита. Их ранняя жизнь проходила в бедности, опасности, предательстве и кровопролитии, но, когда они пришли к власти, регулярное рассмотрение приказов, выносимыми на подпись мирзами (секретарями), наконец, заставили их (научиться) читать простые тексты. Мехрдиль-хан, один из вождей Кандагара, больше остальных развил свои способности. Он сочинял стихи и отличался своим знанием персидской литературы, тем не менее некоторые из его братьев-вождей не умели ни писать, ни читать. Эмир Дост Мухаммад-хан выучил Коран только тогда, когда достиг вершину своей славы... Однако его эмпирические знания и информация, которой он обладал по древней и современной истории, пословицам, приключениям, а также по управлению различными дальними владениями, свидетельствуют о его выдающихся талантах и эрудиции. Он говорит на персидском, пушту, турецком, панджаби и кашмирском языках» [Lal, 1846, p. 205–206]. ↩
  13. Речь идет об эмире Дост Мухаммеде и правителе Герата Яр Мухаммаде (1842–1851 гг.), которые отдельно друг от друга пытались наладить производство некоторых товаров и поставлять на местный рынок по более низкой цене, чем ввозились из других стран. При этом в обоих случаях упор был сделан на таджиков как главных мастеров ремесла. Ремесленники были готовы к этому и нуждались в создании необходимых условий труда, однако, откликнувшись, они попали в ситуацию, при которой полностью потеряли свободу. Многочасовая работа с предельно низкой оплатой труда и минимальными трудовыми условиями в сумме с жестоким обращением под разными предлогами препятствовали формированию предпосылок начало развития внутреннего производства [Ferrier, 1858, р. 322, 326; Губар, 1959, с. 156]. ↩
  14. Из слов самого Абдуррахман-хана можно прийти к выводу, что его отец Афзаль-хан был заинтересован в обучении сына, максимально старался создавать условия, но тем не менее будущий эмир, видимо, не мог осознавать пользы от него: «Вслед за тем я возвратился в Балх с отцом, а через несколько дней он мне приказал начать учиться. Целые дни я старался читать и писать, но все это давалось мне очень туго: я ненавидел учение, так как мысли мои были больше заняты верховой ездой и стрельбой; из дня в день я забывал то, чему учился накануне, но волей-неволей надо было продолжать учение… К концу года отец построил для меня новую школу…» [Автобиография, 1901, т. I, с. 11]. ↩
  15. Об этом косвенно свидетельствуют и слова самого эмира Абдуррахман-хана, который писал: «До восшествия моего на престол во всем государстве Афганистана не было вовсе печатного станка, а образование было в таком пренебрежении, что по всей стране я должен был публиковать о приискании тридцати нужных мне писцов, которые бы умели читать и писать на собственном языке; при всем том я нашел только трех, удовлетворяющих этим условиям» [Автобиография, 1901, т. 2, с. 27]. ↩
  16. «Во время моего пребывания в пределах России я старался изучить все, относящееся к заводской и мануфактурной промышленности; я за то же время изучил мастерства золотых дел, эмалирования, золочения, окрашивания кожи и т.п.» [Автобиография, 1901, т. 2, с. 27]. ↩
  17. Он, бесспорно, мог при необходимости найти средств, чтобы отправить на обучение в другие страны своих подданных, однако опасался попадания под влияние иностранных государств, поэтому искал поводы для оправдания. В частности, эмир писал: «На вопрос должен ли я посылать моих людей в другие страны учиться разным ремеслам и промышленности, отвечу, что раньше всего эта мера вызвала бы большие расходы; родители этих молодых людей и не пожелали бы, да и не были бы в состоянии нести эти расходы, а правительство мое не было бы настолько богато, чтобы принять эти расходы на счет казны» [Автобиография, 1901, т. 2, с. 24]. ↩
  18. Абдуррахман-хан, в частности, писал: «Я испытывал настоятельную нужду в оружии и разных предметах снабжения в виду тех войн, которые происходили в моей стране время от времени и возникновение которых можно было ожидать во всякое время» [Автобиография, 1901, т. 2, с. 26]. ↩