Праздничная дворцовая церемония: традиция, унаследованная Стамбулом от Константинополя. Часть 2

В середине XIX в. в Европе все чаще стали говорить о возможной войне Османской империи, Франции и Англии с Россией. Франция как официальная защитница католиков из разных европейских государств представляла императора Наполеона III, пришедшего к власти в результате переворота, ревностным наихристианнейшим правителем и защитником христиан на Востоке. Для устрашения Высокой Порты и Петербурга в Стамбул через Дарданеллы в нарушение Лондонской конвенции о проливах от 1(13) июля 1841 г. был направлен 80-пушечный французский линейный корабль «Шарлемань» («Карл Великий»). В ответ на протест России и Австрии султан Абдул-Меджид издал своему «французскому брату» специальный разрешительный указ (фирман).

За месяц до прибытия корабля «Шарлемань» («Карл Великий») (июль 1852 г.) из Парижа в Стамбул приехал Теофиль Готье (22 июня 1852 г.)¹. По результатам поездки он напишет серию ярких очерков об османской столице, её жителях, их традициях и нравах. Талант писателя и журналиста позволил Готье собрать все свои стамбульские очерки в один сборник и издать его в Париже в 1853 г. под названием «Константинополь», а через три года выпустить второе издание.

XXVI главу своей книги Готье посвятил музею старинных османских костюмов («Эльбисе-и атик»), в котором были выставлены манекены в одеждах турок дореформенной эпохи. Особое внимание Готье уделил костюмам военных и сановников от великого визиря до рядового янычара и при этом использовал точную османскую терминологию. Можно заметить, что такой интерес журналиста отнюдь не был праздным, но связан с тревожными настроениями в европейском обществе на фоне приближающейся войны. Недаром Готье объединил в отдельную главу (XXI) описание новейшего французского линкора «Шарлемань» и пожаров в Константинополе. Писатель посетил корабль, на борту которого с ним побеседовал прибывший из Парижа французский посол маркиз де Лавалетт, который, судя по всему, поведал писателю Готье о дипломатических баталиях, развернувшихся между Парижем, Стамбулом и Петербургом [Gautier, 1856, p. 255]. Заход «Шарлеманя» в Константинополь в июле 1852 г. вошел в историографию как «предтеча» войны, переведя дипломатический кризис между Франций и Россией в фазу необратимой военной конфронтации. Об этом говорит и название книги, анонимно изданной на французском языке неким «отставным дипломатом» – «Дипломатический этюд на тему Крымской войны: 1852–1856»; в ней отсчет начала войны ведется уже с 1852 г. [Étude Diplomatique, 1874, p. 147]².

При всём своем демонстративном равнодушии к политике Готье отмечает упадок Османской империи, который стал заметен многим европейцам, прибывающим в Стамбул, «особенно теперь, когда все взоры обращены к Востоку» [Gautier, 1856, p. 320]³. Назревала большая война, которую во Франции и Великобритании назвали «Восточной» или «Русской», в России – «Крымской», а в османской провинции Палестина даже «Войной за Святые места Палестины». Эта война, по многим предсказаниям, могла закончиться крахом «Больного человека» и изгнанием турок-мусульман из Константинополя. Готье отнюдь не случайно размышляет о подобном исходе: «Увидим ли мы в 1853 г., как священник 1453 г. прошествует по Святой Софии и взойдет по ступеням алтаря Юстиниана?» [Gautier, 1856, p. 276]. Тогдашние события возбуждала интерес европейской публики к Османской империи, которая казалось вот-вот могла быть отброшена в Азию [Gautier, 1856, p. 322].

За три месяца пребывания в Стамбуле Готье удалось создать книгу-калейдоскоп, сотканную из множества ярких и переменчивых картин, настолько живых и правдоподобных, что созданный им образ падишаха получился не менее глубоким, чем изображение на холсте маститого художника. Недаром маршал де Сент-Арно, высадившийся в Крыму (в сентябре 1854), написал своему брату в качестве отзыва на книгу Готье «Константинополь» (1853) слова, которые вынесены в эпиграф нашей статьи.

Продолжая тему дворцового церемониала османского двора в танзиматный период (1839–1876), следует отметить, что Готье, попавший по протекции сардинской дипломатической миссии внутрь Сераля, получил уникальную возможность лицезреть церемониал, который не могли видеть обычные горожане, иностранцы и все люди, находившиеся за стенами дворца Топкапы.

Описанная Теофилем Готье праздничная дворцовая церемония в Серале (18 июля 1852 г.) имела прямую связь с византийскими традициями, уходящими корнями в глубь веков. Османские султаны по мере усиления военной мощи дополняли свой дворцовый этикет церемониями, заимствованными у византийского императорского двора, с которым они старались поддерживать тесное взаимодействие вплоть до заключения династийных браков. Эта «конвергенция монархий» влияла и на эволюции султанских церемониальных традиций, все более походивших на византийский дворцовый протокол. В одном османском манускрипте с описанием восшествия Мехмеда II на престол в 1451 г. в Эдирне (Адрианополе), старой столице султаната, неизвестный рисовальщик изобразил фрагмент церемонии джулюс («восшествие на трон»), когда сановники совершают бият (приносят клятву верности правителю), припадая к стопам восседающего на троне молодого султана Мехмеда II по примеру византийских архонтов при дворе василевса в соседнем Константинополе (см. рис. 6 к первой части статьи [Якушев, 2025]).

В османской империи, как и в Византии, дворцовые церемонии были важнейшим политическим инструментом власти правителя: они визуализировали власть, структурировали элиту, легитимировали правление султана и халифа (с XVI в.), служили дипломатическим оружием, пропагандировали государственную исламскую идеологию и способствовали социальной интеграции и стабильности. Это был «театр власти» в самом эффективном его проявлении.

Махмуд II (1808–1839) готовил полномасштабные реформы своего государства, которые получат название Танзимат и будут осуществлены после его смерти его старшим сыном Абдул-Меджидом (1839–1861), взявшим курс на европеизацию Османской империи. Реформы вызвали яростное сопротивление в стране, особенно со стороны духовенства и других ревностных приверженцев ислама.

Махмуд II еще в 1829 г. внес ряд нововведений в церемонию празднования Курбан-байрама: на смену традиционным османским живописным нарядам пришла новая парадная форма одежды, а вместо упразднённого янычарского военного оркестра мехтерхане в парадах стал участвовать императорский оркестр (музыка-и хумаюн) под руководством итальянского капельмейстера и дирижера; к участию в церемонии были подключены новые группы государственных служащих. Во время церемонии на Махмуде II была феска, украшенная бриллиантами, хирвани (плащ-накидка с застежкой на шее) и потур (широкие брюки). Видимо, тогда же произошло изменение в очередности частей праздничной церемонии: султанская кавалькада сначала выдвигалась из Сераля в Софийскую мечеть, а по возвращении после праздничного намаза во дворец там проводилась церемония поздравления султана. Подобное нововведение сделало всю дворцовую церемонию более органичной: сначала совместная с падишахом праздничная молитва в султанской мечети («отдавайте же Богу божье»), а затем поздравление уже самого султана-халифа и «цезаря римлян» («… а кесарю кесарево»)⁴ в его дворце, завершающееся праздничным пиром званных гостей от имени хозяина дворца (но без его участия) и массовыми народными гуляньями и празднествами по всей столице.

Обнародованный при восшествии на престол 3 ноября 1839 г. Гюльханейский хатт-и-шериф (указ) султана Абдул-Меджида провозглашал модернизацию всех сторон жизни Османской империи. Страна реформировалась, подвергаясь европеизации и вестернизации (араб. ат-тагриб, аль-игтираб)⁵; менялась и мода, а с ней и одежда. На смену огромным и высоким чалмам пришли усеченные фески, армия переодевалась из восточных одежд в европейские мундиры. Реформировался и дворцовый церемониал, который и запечатлел Теофиль Готье⁶.

Каждую пятницу султан совершал «пятничное приветствие» (джума селямлик) или «пятничное шествие в мечеть», выезжая из дворца Топкапы в Айя-Софию или в другую столичную мечеть на молебен в сопровождении многотысячной процессии, в которую входили высшие государственные и военные чины, придворные, исламское духовенство. По завершении намаза султан возвращался тем же порядком обратно во дворец. Предшественники и соотечественники Теофиля Готье, Жан-Батист Тавернье и Oбри де Ла Мотре⁷, стали свидетелями этого события в 1675 и 1699 гг., и дали его красочное описание в своих книгах [Tavernier, 1713, p. 204–206; Motraye, 1727, p. 243–257]. Правда, наблюдали они за процессией за воротами Сераля, между дворцом и Софийской мечетью. В отличие от них, Теофилю Готье повезло куда больше, ведь он находился внутри дворца и наблюдал за формированием и движением султанской кавалькады из Сераля в мечеть и ее возвращением обратно во дворец, а главное – смог лицезреть саму церемонию поздравления султана с окончанием исламского поста и наступлением долгожданного разговения [Gautier, 1856, p. 240–253].

По сообщению Готье, в середине XIX в. султан, отдыхавший в летний зной в разных летних дворцах на берегу Босфора, посещал все время разные мечети: Святую Софию, Сулеймание-джами, мечеть султана Баязида, Йени-джами («Новую мечеть»), Лялели-джами («Мечеть тюльпанов») или какую-нибудь еще, которая находилась вблизи выбранной правителем летней резиденции. Примечательно, что о маршруте следования султанского эскорта на молебен заранее публично объявлялось. Совершение пятничного молебна (намаза) в мечети – строго обязательно в исламе, и халиф как повелитель правоверных, не смел сим пренебречь. В его официальном благочестии присутствовал и политический мотив: народ должен был воочию видеть живого падишаха и халифа, который всю неделю пребывал в таинственном уединении Сераля или своих летних дворцах, рассыпанных по побережью Босфора. Проезжая верхом по городу на глазах у людей, султан как бы предъявлял свою персону подданным и иностранцам, удостоверяя, что он жив. И эта предосторожность была отнюдь не лишней, ибо его смерть, естественную или насильственную, могли скрыть (что случалось в истории) в интересах дворцовых интриг. Традиция вынуждала падишахов во что было ни стало являть себя перед народом во имя общественного спокойствия даже тогда, когда падишах был болен. Такое жесткое дворцовое правило привело однажды к трагедии, когда султан Махмуд I, несмотря на серьезную болезнь, отправился верхом на коне на пятничный намаз в Айя-Софию. Возвращаясь из мечети (13 декабря 1754 г.) во дворец, султан, загримированный, чтобы вскрыть бледность лица, с огромным трудом удерживал себя в седле. Миновав Императорские (Августейшие) ворота, «великий сеньор» проехал еще немного по первому двору Сераля, однако перед «Стальными Воротами приветствия» рухнул с коня на землю и испустил дух [Gautier, 1856, p. 182].

Готье пишедрагоманы в гостиницах еще с утра знали в какой мечети будет молиться султан. От одного из них ему стало известно, что пребывавший во дворце Чираган Абдул-Меджид отправился в расположенную рядом мечеть Меджидие. Опоздавший к прибытию султанского пятничного шествия к мечети Готье довольствовался лишь наблюдением завершения намаза в джами, зато наблюдал за выходом султана из мечети и проводил султанский кортеж «джума селямлика» аккурат до ворот Чираган-сераля.

Теофиль Готье сравнивает байрам со старинной испанской церемонией официального целования руки, когда все высшие сановники являлись во дворец на поклон к королю. В султанском дворце императорская роскошь представала во всем своем блеске, но редко кому из путешественников удавалось взглянуть на богатства, обычно скрытые за таинственными стенами Сераля. Попасть на это празднество было практически невозможно, но Теофилю Готье повезло: его любезно пригласили в Топкапы приятели из сардинской дипломатической миссии. Чтобы успеть туда к началу церемонии, Готье был разбужен в три часа ночи 1 шавваля 1268 г. по хиджре (воскресенье, 18 июля 1852 г.), и с толпой приглашенных высокопоставленных османских и иностранных гостей занял место в специально выделенном помещении первого «Двора янычар», став свидетелем праздничной церемонии по случаю окончания священного месяца Рамадан и наступления Ураза-байрама (араб. Ид аль-фитр) [Gautier, 1856, p. 243]. Торжественное мероприятие началось около шести часов утра с религиозного праздничного шествия падишаха в сопровождении высших чинов империи на молебен в главную султанскую мечеть Айя-София. Заиграла оглушительная музыка, исполнявшая османский гимн в аранжировке главного придворного капельмейстера Джузеппе Доницетти⁸. Гвардейцы бросились к оружию и выстроились шпалерами в две шеренги между «Воротами приветствия» (Баб-ус-Селям) и «Августейшими воротами» (Баб-и Хумаюн). Офицеры и генералы (муширы) вскочили на грациозных коней, подведенных к ним конюхами (саисами) [Gautier, 1856, p. 244].

Все замерли в ожидании выезда султана. Сначала из «Ворот Приветствия» появились великий визирь, военный министр (сераскир), морской министр (капудан-баши) и остальные визири Порты. Они шли в направлении «Августейших ворот» в предписанных реформами Танзимата скроенных по европейской моде однобортных сюртуках, плотно вышитых золотом. Фески символически довершали их и без того восточный облик. Приближенные падишаха были окружены офицерами, секретарями и слугами, так же, как и их хозяева облаченными в великолепно скроенные и пошитые мундиры. Затем в пешем строю шли губернаторы (вали) и вице-губернаторы провинций (бейлербеи), офицеры (аги), оруженосцы (силахдары) и офицеры четырех од⁹ мужской половины султанского дворца-селямлика, чьи обязанности состояли лишь в том, чтобы кто-то из них разувал султана, кто-то держал ему стремя, кто-то подавал ему письменные принадлежности или полотенце и так далее. За ними шел начальник пажей (чуходар-баши), за которым двигались султанские пажи-ичогланы (слуги внутренних покоев) и целая толпа дворцовой челяди, прислуживающей лично султану.

Вслед за ними маршировал отряд гвардейцев-телохранителей (пеиков), чей своеобразный и роскошный костюм вполне соответствовал представлениям европейцев о восточной роскоши. Гвардейцы были одеты в алые бархатные мундиры с золотыми петлицами, белые шелковые штаны и ребристый головной убор, увенчанный огромным султаном из павлиньих перьев в два-три фута высотой¹⁰. Вооружены они были кривой саблей, закрепленной на узорчатом, испещренном вышивкой поясе, и большой инкрустированной алебардой с золотой насечкой и устрашающими зазубринами, как на старинном азиатском оружии.

Далее следовало полдюжины ведомых под уздцы великолепных холеных скакунов, арабских и берберийских, в роскошных попонах и уздечках¹¹. Эти попоны, расшитые золотом и усыпанные самоцветами, были украшены персональным императорским вензелем-тугрой¹² в виде изящнейшей арабески из каллиграфических завитков и переплетений. Украшения были так плотно прижаты друг к другу, что под ними было почти было не видно алой и синей тканей.

Наконец за скакунами появился падишах. Он ехал верхом на восхитительной лошади: сбруя и чепрак сверкали рубинами, топазами, жемчугами, изумрудами и другими драгоценными каменьями, выложенными в форме цветов на золотой листве (рис. 1)¹³ [Gautier, 1856, p. 245].

За султаном шагали начальники черных и белых евнухов (кизляр-агасы и капы-агасы¹⁴). Готье посетовал на то, что в результате реформ Танзимата евнухи перестали носить высоченные белые колпаки, облачившись в феску и сюртук. Тем не менее характерная внешность евнухов выдавала их без труда. «Кизляр-агасы довольно уродлив: его пористая, лишенная растительности кожа отливает сероватым оттенком. Вместе с тем капы-агасы еще безобразнее, поскольку лишен защитной негритянской маски. Его бледное, заплывшее нездоровым жиром лицо испещрено мелкими морщинами, где под дряблыми веками щурится пара безжизненных глаз, его брюзгливо отвисшая нижняя губа придает ему сходство с капризной старухой. Однако эти два чудища были могущественны и сказочно богаты: им принадлежали доходы от Мекки и Медины; они делали погоду во дворце, хотя их влияние стало не так велико, как прежде. Именно они безраздельно властвовали над ватагами гурий в гареме и оказывались в эпицентре тысячи интриг» [Gautier, 1856, p. 246].

За евнухами ехал облаченный в наряд паши коренастый, тучный карлик со злобным лицом. Этот карлик был усажен, вероятно для контраста и смеха, на огромную лошадь, с трудом обхватывая ее кривыми ногами.

Всю эту бесконечную кавалькаду замыкал взвод стражников, исчезнувших под аркадой «Императорских ворот», соединяющей Сераль с Софийской мечетью. Готье посетовал, что нынешний эскорт был не столь ослепительным и облаченным не в те костюмы, которые он видел в музее Элбис-и Атик.

Во время султанского намаза в Софийской мечети Готье перебрался с «Двора янычар» на «Диванный двор», устроившись на сооруженной трибуне. С неё для зрителей открывался прекрасный вид на «Врата счастья» (Баб-ус-Саадет) с навесом, защищавшим падишаха от солнечных лучей, когда он восседал на троне.

По возвращении из мечети султанская кавалькада прошла через «Ворота приветствий» во Второй двор Сераля пешим порядком и стала выстраиваться согласно закрепленным за каждым её участником местом напротив Баб-ус-Саадет. Въехавший на коне во Второй двор падишах Абдул-Меджид¹⁵ проехал прямиком на коне к «Воротам счастья», спешился и в сопровождении нескольких приближенных лиц вошел внутрь павильона.

В это время прислуга расстелила перед вратами между двумя колоннами черный кашемировый ковер¹⁶, на него установили трон, сплошь покрытый золотыми или вермелевыми пластинами¹⁷. Такая же скамеечка под ноги, выполненная в одинаковом с троном стиле, была состыкована с его подножием. Военный оркестр выстроился полукругом лицом к павильону [Gautier, 1856, p. 248].

Когда из «Ворот Счастья» снова вышел Абдул-Меджид и сел на трон (рис. 2), зазвучали фанфары; войска громогласно выпалили в его честь славословие в форме традиционной здравицы: «Да здравствует, да здравствует в веках достославный султан!»¹⁸. Волна энтузиазма прокатилась среди присутствовавших. Всех охватил невообразимый прилив волнения, даже гостей-иноверцев. Падишах поднялся с трона, встал на его подножие и постоял так несколько секунд: на его феске красовался закрепленный бриллиантовой застежкой султан из перьев цапли – знак верховной власти. «Широкая накидка из темно-синего сукна была застегнута усыпанной бриллиантами пряжкой, а из-под нее сверкали позументы. Белые атласные панталоны, начищенные до блеска сапоги и элегантные светло-желтые перчатки довершали его облачение, перед благородной простотой которого меркли все блестящие побрякушки придворных» (рис. 3). Затем султан снова сел, и все приближенные принялись кланяться повелителю.

Праздничная церемония длилась не менее двух часов, и у Готье было достаточно времени, чтобы дополнить и завершить портрет падишаха. На момент описываемого события Абдул-Меджиду было двадцать девять лет. «На его неподвижном лице угадывалась глубокая печать пресыщенности абсолютной властью; вселенская скука, бесконечная и вечная, как снег на горных вершинах, застыла мраморной маской на его не совсем правильных чертах. Нос был без характерной для турка горбинки; бледные щеки, обрамленные узенькой каштановой бородкой, местами впали, выдавая усталость; лоб, насколько его позволяла видеть феска, казался широким и выпуклым». Что же касается глаз, то Готье сравнил их с черными солнцами, остановившимися на алмазном небе; казалось, что в них ничего не отражается. «Подобно глазам одержимых, они были как бы поглощены неким видением, недоступным взору непосвященных» [Gautier, 1856, p. 249–250].

Только самые высшие сановники имели право целовать стопы султану. Эта редчайшая привилегия была дарована садразаму, визирям и избранным пашам.

Великий визирь Мехмед Эмин Рауф-паша¹⁹, стоявший справа от падишаха во главе строя членов кабинета, первым зашагал вперед, описывая полукруг перед строем телохранителей и музыкантов. Затем, повернувшись к трону и отвесив восточный поклон, подошел к пьедесталу. Склонившись к стопам повелителя в земном поклоне до положения саджда, садразам, с сарказмом замечает Готье, поцеловал его «священный» сапог столь же благоговейно, как мог ревностный католик облобызать сандалию папы Римского. Исполнив предписанный обряд, он ретировался, уступив место другому члену своего кабинета. Тот же ритуал – проход перед охраной, поклон, коленопреклонение и лобызание – проделали семь или восемь высших сановников империи. «Все это время лицо султана оставалось безучастным: его неподвижные глаза смотрели невидящим взором, словно глаза мраморной статуи; ни один мускул не дрогнул, ни малейшее движение в лице не показало, что он вообще замечает происходящее» (рис. 4) [Gautier, 1856, p. 250–251].

Вслед за пашами к трону приблизился шейх-уль-ислам Ахмет Ариф Хикмет-бей-эфенди²⁰ в традиционном для верховного муфтия облачении – в белом кафтане и в такой же белой чалме с золотой лентой наискосок на его передней части. В его фигуре сразу угадывалось лицо чрезвычайно могущественное и высоко почитаемое. Когда после традиционного поклона он сделал вид, будто намеревается склониться для поцелуя²¹, как делали другие, султан вышел из своего мраморного оцепенения и, удовлетворившись этим знаком почтения, уважительно поднял его.

Затем пошли ученые богословы-улемы; но поскольку их звание было недостаточно высоким, они уже не были допущены до целования сапог султана, а довольствовались прикосновением губ к краю одежды.

На смену улемам пришли военные и гражданские чиновники рангом пониже, которые уже не претендовали на лобызание ни сапог, ни одежды. Они были выстроены по разрядам носителей чинов. Для поцелуя им предлагалась золотая бахрома султанского пояса, конец которого держал в руке паша у самого края трона. С них было довольно и того, что их губы касались краев одежд повелителя. Они подходили один за другим, описав полный круг, опускали руку до земли, подносили ее к сердцу и ко лбу, прикладывались к поясу и тут же удалялись. «Выглядывавший из-за трона карлик презрительно смотрел на них со злобной гримасой гнома» [Gautier, 1856, p. 252].

Тем временем султанский оркестр под управлением капельмейстера Джузеппе Доницетти-паши исполнял мелодии его младшего брата Гаэтано Доницетти из «Эликсира любви»²² и «Лукреции Борджиа»²³. Где-то вдалеке раздавались пушечные залпы, под канонаду которых с мечети султана Баязида резко взлетали перепуганные голуби, звонко хлопая крыльями, кружили над садами Сераля.

Когда последний чиновник отдал дань почтения своему повелителю, султан удалился через «Ворота счастья» в свои покои Эндеруна под гром неистовых приветственных славословий, а изголодавшийся Готье со спутниками вернулся в Перу, чтобы разговеться за долгожданным завтраком [Gautier, 1856, p. 252–253].

Из приведенных отрывков описания Теофилем Готье церемонии муайеде явствует, что французский писатель воспринимал ее как впечатляющее, но архаичное и унизительное проявление абсолютной власти султана. Все происходившее явно контрастировало с его собственными представлениями о человеческом достоинстве и современных дипломатических нормах. Для него она была символом османской архаичности и традиционности, которая уже начала подвергаться реформированию, заметно отличаясь от тех пышных и красочных празднеств, устраивавшихся предыдущими султанами, о которых рассказывали в своих мемуарах европейские путешественники. В то же время Готье хорошо понимал, что разворачивавшееся перед его глазами действие представляло собой необходимый ритуал, который султану приходилось терпеть ради сохранения влияния в глазах своих подданных. Его описание сочетает в себе восхищение зрелищностью с откровенным сарказмом и критикой сути поклонения повелителю.

По завершении Крымской войны в 1856 г. Абдул-Меджид со всем своим двором переехал из старого дворца Топкапы в новый – Долмабахче. Однако церемонии принесения присяги верности взошедшему на престол монарху²⁴ и ежегодные двукратные празднования байрама (Уразы и Курбана) с красочными выездами султана в Софийскую или Голубую мечети еще одиннадцать лет проводились в Топкапы, где все это время находился золотой трон как необходимый церемониальный атрибут официального дворцового протокола. Старый Сераль располагал комплексом зданий, более подходящим для традиционного османского придворного церемониала. Однако его планировка и интерьеры, по мнению Абдул-Меджида как большого знатока европейской культуры и архитектуры, уже не соответствовали представлениям о комфорте и репрезентативности, принятым в европейских королевских дворах XIX века. Топкапы, несмотря на свою историческую значимость, воспринимался Абдул-Меджидом как символ консервативного прошлого, средневекового величия и изоляции. Он открыто называл этот дворец местом, где «слишком пахнет кровью», имея ввиду многовековую историю кровавых убийств в его стенах.

Долмабахче-сераль задумывался султаном и строился его дворцовым архитектором Никогосом Бальяном как символ новой эпохи европеизации империи. Архитектура нового сераля в стиле необарокко и неорококо должна была демонстрировать европейский уровень роскоши и современности османского императорского двора. Посетив новый сераль вместе с его архитектором Н. Бальяном, Готье обратил внимание, что покои султана отделаны в стиле Людовика XIV, слегка видоизмененном на восточный лад, где чувствовалось стремление воссоздать великолепие Версаля [Gautier, 1856, p. 293, 296]. Было очевидно, что Долмабахче строился с расчетом на проведение пышных приемов и церемоний в европейском стиле. Его огромные залы, богатое убранство, использование современных технологий должны были произвести впечатление на иностранных дипломатов и показать, что Османская империя – уже современная европейская держава.

Переезд султана и его административного аппарата из Топкапы в Долмабахче означал перенос центра политической жизни империи и отдалял его от главной султанской мечети Святой Софии, являвшейся частью дворцового комплекса Топкапы. При Долмабахче Абдул-Меджид построил в 1854 г. большую мечеть Меджидие в районе Ортакёй.

Естественно, что главная государственная церемония, муайеде хумаюн, должна была проводиться там, где теперь постоянно находился султан и его двор. Зал для церемоний в Долмабахче (Муайеде салону) был специально спроектирован для этой цели. Его размеры (2000 кв. м, 36-метровый купол, 56 колонн) и роскошь превосходили возможности Топкапы для проведения столь масштабных и помпезных мероприятий, которые Абдул-Меджид хотел устраивать в новом серале.

Хотя строительство Долмабахче было завершено лишь в 1856 г., поздравительная церемония муайеде была перенесена туда только в 1867 г. султаном Абдул-Азизом, который хотел использовать новый дворец в полном объеме в качестве главной резиденции и символа новой эпохи. Таким образом, перенос поздравительной церемонии, проводимой в одноименном зале «Муайеде салону» нового сераля, стал важным политическим шагом османского султана, призванным визуально утвердить курс Османской империи на модернизацию и интеграцию в европейскую политическую систему.

Окончательный переезд Абдул-Меджида I со всем своим двором из Топкапы в Долмабахче в 1856 г. был воспринят консервативными и клерикальными кругами как вызов религиозным традициям. Затраты на строительство нового сераля составили 5 млн золотых фунтов, что усугубило долговой и финансовый кризис империи, вызванный началом Крымской войны и ставший одной из причин ослабления государства. Если Топкапы олицетворял имперское величие, то Долмабахче – попытку синтеза Востока и Запада.

В этом серале жили последние шесть султанов²⁵, а в 1923 г. он стал резиденцией первого президента Турецкой Республики. В нем же он и скончался в 1938 г. Вот почему некоторые историки называют Долмабахче «посмертной маской Османской империи».

Тему заката и упадка Османской империи продолжил итальянский писатель Эдмондо Де Амичис, посетивший османскую столицу в 1874 г. и написавший одноименную с Теофилем Готье книгу «Константинополь» (1878). В главе «Долмабахче» Де Амичис описывает увиденную им церемонию «пятничного приветствия» султана Абдул-Азиза, выезжавшего в сопровождении своей кавалькады из ворот дворца Долмабахче в большую мечеть Меджидие (Буюк Меджидие-джами). Но какая поразительная разница в описаниях француза и итальянца, побывавшего в Стамбуле 22 года спустя! Де Амичис пишет: «Каждую пятницу султан отправляется молиться в одну из мечетей Константинополя. Однажды мы увидели его, когда он направлялся в мечеть Абдул-Меджида на европейском берегу Босфора, недалеко от императорского дворца Долма Багче» [De Amicis, 1896, p. 190].

«Абдул-Азиз не заставил себя долго ждать. В назначенный час раздался звук трубы, оркестр разразился военным маршем, солдаты взяли на караул, из ворот дворца вышел отряд гвардейцев-алебардщиков (пеиков. – М.Я.), и появился султан, медленно приближавшийся верхом в сопровождении своего кортежа. Он проехал совсем рядом со мной, и у меня было достаточно времени, чтобы внимательно рассмотреть его. Царь царей, расточительный, жестокий, капризный, властный султан, которому тогда было около сорока четырех лет, имел вид добродушного турка, который, казалось, выдавал себя за султана, сам того не ведая. Это был тучный, плотного телосложения мужчина с красивым лицом, большими спокойными глазами и короткой густой бородой, слегка тронутой сединой; у него было открытое и кроткое выражение лица, а осанка – непринужденная и скромная; взгляд спокойный и медлительный, в котором не отражалось ни малейшего присутствия тысяч глаз, устремленных на него. Он ехал на сером коне с золотой сбруей, прекрасном скакуне, которого вели под уздцы два великолепно одетых конюха. Его эскорт следовал за ним на некотором расстоянии, и уже по одному этому было легко узнать в нем султана. Одет он был очень просто: на нем была простая феска, длинный темный сюртук, застегнутый до подбородка, светлые брюки и сафьяновые сапоги. Он медленно ехал верхом, оглядываясь по сторонам с выражением доброжелательности и усталости на лице, как будто он говорил себе: “Ах! Если бы они только знали, как мне скучно!” Мусульмане низко кланялись, многие европейцы приподнимали шляпы, но он не приветствовал никого из них Я заметил, что рука у него белая и красивой формы, та самая правая рука, на которой два года спустя он вскрыл себе вены в ванне²⁶. За ним следовала толпа пашей, придворных и высокопоставленных особ верхом на лошадях; почти все – крупные мужчины с большими черными бородами, одетые просто, молчаливые, мрачные, сдержанные, словно следуя в похоронной процессии; затем шли несколько конюхов, ведущих под уздцы великолепных лошадей; вслед за ними шла в пешем строю толпа чиновников, мундиры на груди которых были перетянуты золотыми шнурами. Они прошли мимо, солдаты положили на землю оружие, а народ разбился на группы и рассеялся по площади. Я остался, не сводя глаз с вершины горы Булгурлей, размышляя о том, в каких необычных условиях сейчас пребывает султан Стамбула» [De Amicis, 1896, p. 198–199].

«Через полчаса султан снова проехал, возвращаясь на этот раз быстро, в закрытой карете, за которой следовала пешком группа офицеров, и спектакль закончился (как и Готье, Де Амичис сравнивает все это с театральным представлением. – М.Я.). Самое глубокое впечатление в моей памяти осталось от вида офицеров в военных мундирах, бежавших вприпрыжку за императорской каретой, словно толпа лакеев». Весь этот спектакль с проездом султана превратился, по словам Де Амичиса, в весьма жалкое зрелище. «Султан былых времен выступал с большой помпой, предшествуемый и сопровождаемый целой толпой всадников, рабов, стражников, евнухов и камергеров, которые издали, как утверждают восторженные хронисты, напоминали “огромную клумбу тюльпанов”. Современный султан, напротив, словно бы бежит от помпы, как от показной демонстрации утраченного величия. Что бы сказал один из прежних монархов, если бы, поднявшись на мгновение из своей гробницы в Бруссе или Стамбуле, он увидел, проходя мимо, одного из своих потомков XIX в., закутанного в длинный черный сюртук, без тюрбана, без сабли, без драгоценностей, посреди толпы наглых иностранцев? Я полагаю, что он покраснел бы от ярости и стыда, и что в знак своего величайшего неудовольствия он, поступил бы как Сулейман Первый с Хасаном, отрубив ему бороду ударом ятагана, что является самым смертельным оскорблением, которое может быть нанесено османлы. Правда и то, что между султанами тех дней и нынешними существует такая же разница, как между современной Османской империей и султанатом первых веков.

… Абдул-Меджид, Абдул-Азиз, Мурад, Хамид – всего лишь бледные тени падишаха по сравнению с этими грозными молодыми людьми, сыновьями пятнадцатилетних матерей и восемнадцатилетних отцов, рожденными в расцвете татарской крови и обладающими греческой, персидской и кавказской красотой» [De Amicis, 1896, p. 201–202].

На примере этих двух пространных описаний, созданных французским и итальянским писателями, видно, как за одно поколение исчезла вся помпезность и торжественность явления публике султанов, чьи предки еще не так давно вселяли ужас, страх и одновременно восхищение. Во времена могущества Османской империи ее султан воспринимался как центральная фигура вечного исламского миропорядка, наделенная властью халифа как наместника пророка Мухаммада на Земле. Его даже называли «тенью Аллаха во Вселенной» (араб. зылл-юль-Ляхи фи-ль-‘алем) [De Amicis, 1896, p. 200]. Но считаться еще не значит быть или даже ощущать себя. Достаточно вспомнить как Абдул-Меджид хоть и разрешил архитектору Гаспару Фоссати и его команде раскрыть и отреставрировать мозаики в своей главной императорской Софийской мечети, где все принадлежало ему, тем не менее все же приказал вновь замуровать их, опасаясь осложнения отношений с имамами и обвинений в вероотступничестве. Реставрация мозаик началась лишь после того, как Абдул-Меджид отправил караван с духовными авторитетами в Мекку на хадж, а в это время бригада Фоссати спешно реставрировала иконы и вновь закрывала их под слоем штукатурки [Якушев, 2024, с. 309–316].

Совсем не так повел себя после взятия Константинополя 29 мая 1453 г. султан Мехмед II Фатих, обративший Святую Софию в мечеть и провозгласивший ее своею собственностью. Он не стал закрывать и замуровывать мозаичные изображения христианских святых и даже сохранил имя отобранной у христиан святыни – Айя София («Премудрость Божия»), что суть есть Иисус Христос. Это и отличает де-юре и де-факто неоспоримую сакральную власть султана середины XV века от власти падишах середины XIX столетия.

Султан Азиз у Де Амичиса резко контрастирует с султаном Меджидом у Готье, описание которого в ходе церемонии муайеде отдаленно напоминает парадный портрет французского «короля-солнца» Людовика XIV. Зная трагическую судьбу султана Азиза²⁷, Де Амичис говорит о своем восприятии падишаха, десакрализуя «тень Бога» и превращая его в глубоко несчастного и где-то беззащитного человека. «При этом в его столице, рядом с его резиденцией, в огромных дворцах, которые смотрят сверху вниз на его сераль, четыре или пять церемонных иностранцев (европейских послов. – М.Я.) играют роль хозяев в его доме, а когда они ведут с ним переговоры, маскирую свои злые намерения уважительной манерой общения и лестью, создавая постоянную угрозу, перед которой он трепещет. В его руках сосредоточена безграничная власть, жизни и состояния миллионов подданных, средства удовлетворения его самых смелых желаний, и он не может изменить форму своего головного убора. Он окружен армией, он полон придворных и стражников, которые готовы целовать следы от его сапог, и он дрожит за свою жизнь и жизнь своих детей. У него тысяча самых красивых женщин в мире²⁸, и он один среди всех мусульман своей империи, не может выбрать свободную женщину себе женой, его дети должны быть рождены от рабынь, а его самого называют “сыном рабыни” те же люди, которые называют его «тенью Аллаха».

«Для всей той части света, которая простирается перед его дворцом, он является одним из наиавгустейших и наигрознейших монархов вселенной; для той части, которая стоит за его спиной, он – самый слабый, самый малодушный, самый жалкий человек из всех, кто носит корону. Он живет между Европой и Азией, в своем огромном дворце, омываемом морем, как корабль, готовый расправить паруса, посреди бесконечной путаницы идей и вещей, в окружении сказочного великолепия и безмерной нищеты, уже не настоящий мусульманин, но еще не истинный европеец, царствующий над народом, находящимся в состоянии мутации, варварским по крови, цивилизованным по внешнему виду, двуличным, как Янус, обслуживаемый как бог, воспринимаемый как раб, обожаемый, окруженный завистниками и обманщиками, а между тем каждый уходящий день гасит луч его славы и откалывает камешек от его пьедестала» [De Amicis, 1896, p. 200–201].

Любопытно, что оба писателя, рассмотревшие с близкого расстояния обоих султанов, отметили с каким восторгом европейские женщины смотрели на мужчин, управляющихся с армиями сожительниц и наложниц в своих гаремах. Готье, наблюдавший за выходом Абдул-Меджида из мечети после молебна, стоял с молодой итальянкой, которая «пыталась увидеть лицо султана: мужчина, имеющий тысячу шестьсот наложниц, – феномен, возбуждающий женское любопытство до чрезвычайности. Абдул-Меджид увидел иностранку и, едва заметно обратив в нашу сторону бесстрастное лицо, на несколько секунд устремил на неё свой орлиный взор – такова его обычная манера приветствия, что он делал крайне редко» [Gautier, 1856, p. 186].

Похожая сцена произошли и с султаном Абдул-Азизом: проезжая верхом на коне мимо толпы, где стоял Де Амичис, «падишах мельком взглянул на офицера, салютовавшего ему своей саблей, после на Босфор, а затем задержал свой взор на двух молоденьких английских леди, которые смотрели на него из кареты, и под его взглядом зарделись, как клубника» [De Amicis, 1896, p. 198–199]. Оба эпизода показывают, что ничто человеческое не чуждо даже султанам, избалованным женским окружением.

Следует также отметить, что целование сапога османского султана в описываемый Готье период правления султана Абдул-Меджида, а также султана Абдул-Азиза, оставалось эксклюзивной привилегией высочайших сановников империи (садразама, визирей, военного командования), символизируя их уникальную близость к источнику абсолютной власти и их высочайший статус. Для остальных существовала строгая градация приветствий (рука, одежда, трон, земля), четко соответствующая их положению в иерархической пирамиде Османского государства и визуализирующая их дистанцию от священной особы падишаха. Этот ритуал был не просто формальностью, а ключевым элементом церемониала, поддерживающего идеологию абсолютной власти султана и общественный порядок.

Поскольку падишах считался «тенью Аллаха на земле» и абсолютным верховным правителем, то его особа воспринималась как священная. Ритуалы целования различных частей его «присутствия» (стопа и рука как части его тела, одежда как его «покров», трон как символ его власти) являлись физическими актами признания его божественно данной власти и своего места в установленной им иерархии. Сапог имел особое значение в тюркской и исламской традиции, в которой нога правителя зачастую символизировала его власть и могущество. Отсюда целование сапога имело двойственный характер: с одной стороны, оно демонстрировало близость к «присутствию» Его Султанского Величества, а значит доступность только избранным, с другой – выглядело унизительным ритуалом признания над собой власти правителя. Вместе с тем после смерти султана Абдул-Азиза в 1876 г. документальных свидетельств сохранения ритуала целования сапог не обнаружено. Судя по всему, ритуал «ногоцелования» отменил султан Абдул-Хамид II, лишивший этой «высочайшей привилегии» высокопоставленных сановников, которые днём в серале могли с умилением целовать стопы восседавшего на троне «великого сеньора», а ночью, подослать в его покои своих клевретов, чтобы арестовать падишаха и халифа и выдворить его из дворца как преступника под проливным дождем со всем его гаремом, да еще под конвоем, как это произошло с его дядей султаном Абдул-Азизом 30 мая 1876 г.

Описание дворцовой церемонии муайеде ресм-и хумаюн 1852 г. в книге Теофиля Готье «Константинополь» отличается живым литературным языком. Высокохудожественный литературный стиль автора обогатил османистику уникальным историческим документом, изобилующим красочными зарисовками с мельчайшим деталями древней церемонии, корни которой уходят в глубь веков истории Римско-Ромейской империи, Арабского халифата, державы Сасанидов, эллинистических монархий, персидской державы Ахеменидов. Вряд ли об этих древних корнях догадывались Теофиль Готье и участвовавшие в этом «театре власти» «актеры». Однако в любом случае следует признать, что данное сочинение способствует более глубокому осмыслению эволюции праздничного церемониала османского двора на фоне разных этапов истории Османского государства от его подъема до упадка.