Праздничная дворцовая церемония: традиция, унаследованная Стамбулом от Константинополя. Часть 1

Османская империя, принадлежавшая к великим по их значимости державам Средневековья и Нового времени, старалась подчеркивать свой авторитет как внутри государства, так и за его пределами всеми имеющимися средствами государственной идеологии и пропаганды, демонстрацией силы армии и флота, искусством и совершенством дипломатии, ослепительной роскошью султанского дворца. Однако к середине XIX в. «Высокое Османское государство» (Девлет-и Алийе Османийе)¹ продолжало переживать затяжной политический и экономический кризис. Чувствуя значительную зависимость от отношения к себе со стороны европейских держав, усилия султанского дворца были ориентированы прежде всего на создание в стране атмосферы стабильности и ощущения благополучия, потому и носили зачастую декоративный характер. Этой цели в немалой степени служил и дворцовый церемониал, представлявший собой систему сложившихся и ставших традиционными ритуалов презентации власти, который был призван (по примеру Византийской империи) транслировать идею могущества «Высокой и Блистательной Порты» (как европейцы величали «Высокое» османское правительство и «Блистательную» империю) в условиях глубокого кризиса на внутриполитической и внешнеполитической аренах.

Находившийся в 1852 г. в османской столице французский писатель Теофиль Готье² в книге «Константинополь»³ описывает, как жители османской столицы отмечали священный для мусульман месяц Рамазан (араб. Рамадан) в османской столице и праздник (байрам⁴) окончания исламского поста и наступления разговения – Ураза-байрам⁵. Это был самый главный из двух праздников в исламе. В эти три праздничных дня байрама каждый мусульманин (равно как и в «Большой праздник» Курбан-байрам⁶) облачался в самые нарядные одежды; в городе звучала веселая музыка, царило праздничное настроение, устраивались массовые гуляния. «Малый праздник» («Ид аль-фитр») и «Большой праздник» («Ид аль-адха») занимали важное место в религиозной, общественной и культурной жизни не только простых мусульман-османлы, но и султанского двора. Ид аль-фитр был главным праздничным торжеством в Серале⁷ после тронной церемонии джулюс⁸ («Восшествие на трон»), знаменующей переход престола к новому правителю и принесение ему присяги на верность (fig. 1). Обычно джулюс совершался еще до погребения покойного падишаха. Сначала избранный шехзаде отправлялся на поклонение «мантии» пророка Мухаммеда в сокровищнице, затем принимал поздравления великого визиря (садразама) и великого муфтия (шейх-уль-ислам)⁹. Затем он выходил во Второй двор, садился на золотой трон и принимал поздравления всех сановников и придворных. Согласно турецким источникам, чин интронизации проходил довольно однообразно. Ее участники подходили к новому султану, совершали поклон, целовали ему руку, а самые младшие чины – подножие трона. Наличие трона и церемонии интронизации нового падишаха вкупе имели особое значение, поскольку без этого атрибута власти и обязательной публичной процедуры джулюса любой принц-шехзаде из многочисленной династии Османов мог объявить себя султаном и создать предпосылки к смуте и двоевластию в стране.

В Османском теократическом государстве, как и в Византии, во главе стоял правитель-султан, объединявший в себе императорский титул падишаха, тюркские царские регалии хана, хакана, а также титул главы всех мусульман – халифа (наместника пророка Мухаммада). Поэтому исламские праздники были важны не только с религиозной точки зрения, но и с точки зрения демонстрации величия османского властелина, ведь в те времена власть монарха измерялась не только военной мощью, но и великолепием дворцов и их пышными церемониями, а также подобострастным отношением к нему его верноподданных. Это можно было продемонстрировать на торжественных праздничных приемах в султанском дворце. Впервые порядок проведения этих праздников во дворце был установлен султаном Мехмедом II Фатихом (Завоевателем) в Своде османских законов Османской империи (Фатих кануннамеси), в котором были определены конкретные высокопоставленные лица, которым надлежало присутствовать на дворцовых праздниках с участием восседающего на троне падишаха. Эти праздничные церемонии продолжали проводиться вплоть до последних дней существования Османского государства с рядом небольших изменений.

Именно в первый день «Малого праздника» (Ид аль-фитр) во дворце Топкапы утраивалось самое пышное торжество с приглашением на него османских сановников, высших гражданских и военных чинов, верхушки исламского духовенства и учёных мужей. Эту дворцовую церемонию турки-османы именовали то «Праздничным поздравлением» (Муайеде¹⁰ Алаи¹¹), то «Официальным поздравлением с праздником» (Муайеде Ресм-и Хумаюн), то просто Ресм-и Муайеде. По закону Мехмеда Фатиха, после праздничной молитвы в Софийской мечети празднество разворачивалось во Втором дворе Сераля, на «площади Дивана¹²» («Диван-и Мейданы»), где размещался высший административный орган империи – «Диван-и Хюмаюн» – зал заседаний высших сановников с участием падишаха. Там устанавливался на шёлковом ковре церемониальный трон под навесом «Ворот Счастья» (Баб-ус-Саадет)¹³. Садразаму, визирям, великому муфтию и главному казначею предписывалось в то время целовать руку падишаху, другие поздравлявшие целовали края его шубы, положенный на трон ее рукав и подножие трона [Kaya, 2024, p. 117–118].

Султанский протокол с течением временам видоизменял эту поздравительную церемонию в зависимости от пожеланий падишаха, поэтому в XVII, XVIII, XIX и в начале XX вв. она видоизменялась, но с сохранением ее основных элементов.

В Османской империи Ураза-байрам и Курбан-байрам праздновались с особым размахом и весельем. Это касалось как Стамбула, так и дворца Топкапы, где дважды в год на протяжении веков устраивались праздничные поздравления великого сеньора¹⁴.

Утром, 1 шавваля, султан совершал утреннюю молитву Фаджр в сокровищнице «Зале Святых реликвий» Эндеруна. Затем из императорской сокровищницы выносили церемониальный императорский трон (тахт-и хумаюн) и устанавливали его на персидский ковёр под массивным карнизом «Ворот счастья». Приглашенные на церемонию в Сераль сначала совершали утренний молебен в Софийской мечети, а затем отправлялись Диван-и-Хумаюн, где ожидали выхода падишаха. По завершении утреннего молебна и чтения Корана падишах переходил из сокровищницы в Арз Одасы («Зал аудиенций/петиций»), а затем по сингалу церемониймейстера (тешрифатджи-эфенди) выходил из «Ворот счастья», и массовое поздравление (муайеде-и-умум) начиналось [Якушев, 2014, с. 177–190]. У трона стоял читавший молитвы потомок пророка (накыб аль-ашраф)¹⁵, который при виде падишаха и халифа, приветствовал его. Во время всей церемонии играл оркестр (мехтерхане). В адрес стоявшего у трона султана войска проскандировали традиционную здравицу многолетия. Накиб аль-ашраф удалялся, и султан садился на трон. Справа за спиной падишаха стоял главный черный евнух (кызлар-агасы), а слева – оруженосец (силахдар-ага). Если на тот момент в Стамбуле находились представители крымской ханской династии, то они располагались слева от трона, рядом со стоявшими принцами-шехзаде. Вдоль левого крыла «Ворот трона» выстраивались пеики (гвардейцы-алебардщики) [Kaya, 2024, p. 117].

Историк Эрхан Афьончу пишет, что первым подходил к трону великий визирь, затем кадиаскеры¹⁶ и визири императорского дивана¹⁷, которые целовали края шубы падишаха. При приближении к трону султан вставал. Сановники рангом пониже: баш дефтердар (главный казначей), реис-уль-куттап (обер-секретарь) и другие участники церемонии довольствовались целованием суппедиона¹⁸. Шейх-уль-ислам отвешивал поклон халифу и целовал ему руку [Afyoncu, 2016]. Исследователь Явуз Бахадыроглу сообщает практически те же сведения [Yavuz, 2015]. Однако турецкие историки не указывают первоисточник, что существенно снижает достоверность их информации.

Другое дело сведения венецианского байло в Стамбуле Оттавиано Бона¹⁹, жившего в османской столице в 1603–1607 гг. в правление султана Ахмеда I и фиксировавшего каждую мелочь, происходившую в Серале. Он пишет, что садразам после поздравления вставал по правую сторону от трона и в ходе подходов визирей называл падишаху имена тех, кто более всего соответствовал занимаемой должности в диване с тем, чтобы султан обратил на отличившихся свое внимание. Среди всех присутствовавших Ахмед I «особо выделял своим благосклонным отношением и почтением троих своих подданных шейх-уль-ислама и двух кадиаскеров» [Bon, 1996, p.114].

После того, как церемониймейстер целовал подножие трона, султан поднимался с трона и удалялся во внутренние покои гарема, где переодевался, чтобы возглавить праздничное шествие (Байрам Алаи) на молебен в мечеть. Как правило, на Ид аль-фитр падишах молился в Софийской мечети, а на Ид аль-адха – в мечети Султан Ахмет. Когда султан не мог участвовать в церемонии из-за болезни, то на трон возлагался императорский тюрбан султана, и церемония проводилась перед тюрбаном [Kaya, 2024, p. 119].

Приглашенные переходили через средние ворота Орта капы, или Баб-ус-Селям («Ворота приветствия»), в Первый двор. Султан выходил из Эндеруна через «Ворота счастья» под навес, садился на подведенного скакуна, упряжь которого заранее украшалась золотом, жемчугом и драгоценностями и выезжал на «Парадную площадь» (Алай Мейданы), где к нему присоединялись остальные участника шествия в мечеть (fig. 2). Дорога между «Императорскими воротами» и мечетью была посыпана песком, чтобы облегчить передвижение лошадей. Выехав из Баб-и Хумаюн, султан заезжал во двор Софийской мечети, где у коновязи с него снимали сапоги и надевали папуши²⁰. Там же великий визирь приветствовал спешившегося падишаха, преклонив колени и поцеловав землю. Халиф заходил в мечеть вместе с садразамом и янычарским агой (еничери-агасы), доводившими его до императорской ложи (осм. махфил-и хумаюн, тур. хюнкар махфил, араб. аль-максура), в которой молился султан. По завершении намаза праздничная кавалькада возвращалась в Сераль и останавливалась перед «Воротами Приветствия». Падишах въезжал на коне во Второй двор к «Тронным воротам» и удалялся в свои покои, где принимался за обед в одиночестве, как, впрочем, он делал это и во все другие дни. По его приказу во Втором дворе Сераля организовывали трапезу для всех участников церемонии. Визирям, пашам и знатным гостям подавали роскошный обед в Куббеалты²¹, а для остальных гостей на «Площади Дивана» накрывали пир горой. После обеда падишах отмечал праздник в кругу семьи, разослав подарки (байрамлык) родным, придворным, военным, духовенству и служащим дворца [Afyoncu, 2016; Bon, 1996, p. 114–115].

Существует всего несколько визуальных изображений некоторых эпизодов церемониала поздравления султана в Ид аль-фитр, однако все они безымянны и не всегда понятно, когда написаны (fig. 3). Судить о том, когда это произошло, можно весьма приблизительно, глядя на одежду и костюмы участников торжества – до Танзимата (конец XVIII – начало XIX в.)²² или танзиматный период.

В середине XIX в. одному из европейских гостей, присутствовавших на церемонии поздравления султана с Байрамом, удалось лицезреть и описать ее в реформированном, танзиматном варианте, когда великий визирь вместо обычного целования руки или края мантии султана, как фиксирует турецкая историография, целовал сапог султана вместе с первыми лицами государства. Удивительно, но упоминания об этой традиции не удалось обнаружить ни в османских, ни турецких, ни даже в европейских источниках, тогда как существует многочисленный визуальный ряд ногоцелования, запечатлённого на гравюрах и рисунках в средневековой османской рукописи Хюнернаме XVI в., которая хранится в единственном экземпляре в музее дворца Топкапы. К счастью, наблюдать эту удивительную церемонию от начала до конца довелось французскому путешественнику, записавшего ее в деталях. В отличие от завороженных от этого зрелища зрителей, он присутствовал на церемонии не как абстрактный созерцатель, а выступал, скорее, в роли летописца, фиксируя в своей памяти все основные эпизоды церемониала и телодвижения его участников. Правда, из-за невладения староосманским и турецким языками он по неведению «окрестил» увиденное «церемонией целования ног» (фр. la cérémonie du baise-pied) султана, к которой допускались лишь первые лица государства. Подобная форма поздравления правителя демонстрировала султану не только верноподданнические чувства целовавших, но и свидетельствовала о степени близости их к фигуре падишаха. Европейские зрители взирали на эту церемонию, как на диковинку, усматривая в этом несколько другой смысл: чем выше был статус при дворе, тем ниже его обладателю приходилось падать ниц пред стопами своего властелина.

Естественно, возникает вопрос: была ли эта традиция сугубо тюркского происхождения или же она досталась туркам-османам «по наследству» от поверженных ими августейших римских императоров, почетный титул которых – «цезарь римлян» (кайсар-и рум) – перешёл к османским императорам.

Предметом настоящей работы и станет исследование этой древнейшей дворцовой традиции, которую Теофиль Готье детально воспроизводит в своей книге «Константинополь» (в главе «Байрам»), а российский художник польского происхождения Станислав Хлебовский фиксирует один из ее ключевых моментов в этюде «Сцена с Султаном». Правда, у Хлебовского на холсте участники церемонии поздравляют уже не Абдул-Меджида, а Абдул-Азиза, занявшего в 1861г. престол после смерти своего старшего брата (fig. 4)²³.

В центре всех дворцовых церемоний разных эпох всегда находилась фигура восседающего на троне правителя, почитание и прославление которого составляло доминанту всех исполняемых во дворце ритуалов. Предтечу праздничных церемоний османского дворца легко найти в длинном церемониальном списке императорского двора в византийских источниках, главными из которых являются « Трактат о должностях » Псевдо- [Кодина](https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B5%D0%BE%D1%80%D0%B3%D0%B8%D0%B9_%D0%9A%D0%BE%D0%B4%D0%B8%D0%BD \o Георгий Кодин) [Pseudo-Kodinos, 1976, p. 129–287] и «Книга церемоний» эпохи Константина VII Багрянородного (X в.) [Constantini Porphyrogeniti imperatoris, 1829, p. 410–432].

Описанный там наиболее древний из ритуалов почитания правителя состоял из проскинезы²⁴ с последующим аспасмом²⁵. Восходя к традициям Древнего Рима, эти две формы прославления императора обозначались общим для них словом «обожание» (также «поклонение») – adoratio. Выполняя проскинезу в качестве добровольного акта приветствия монарха, приближающаяся к нему персона как бы демонстрировала всем присутствующим своё высокое положение при дворе и достоинство, свидетельствующее о его особой важности. Проскинеза являлась не только признанием над собой власти монарха, но и почетной привилегией, поскольку некоторые, в том числе и иностранные гости (венецианцы), могли быть лишены этого права [Поляковская, 2011, с. 140].

В историографии существует устойчивое мнение о восточном происхождении этих форм дворцовых церемоний. Так, исследователь византийского церемониала Р. Гийан написал по этому поводу: «Поклонение, как кажется, было заимствовано у двора царей Персии и оставалось обычаем Византийской империи вплоть до последних дней» [Guilland, 1967, p. 144–150]. Аналогичную точку зрения разделял А. Грабар: «Византийцы были наследниками поздней Римской империи, которая сама проистекала из эллинистических государств, а они, в свою очередь, претерпели влияние иранских и семитских монархий. Эти наблюдения можно свести к тому, что церемониальное прославление и почитание несомненно восходит к традициям древнеперсидской монархии» [Grabar, 1971, p. 211].

Как бы дополняя эти предположения, Г.А. Острогорский в труде «Византийское государство» пишет: «Император… – избранник Божий и в качестве такового – не только государь и повелитель, но и олицетворение врученной ему Богом христианской Империи.

Вознесенный над земной человеческой сферой, он стоит в прямых отношениях с Богом и становится объектом своеобразного политико-религиозного культа. Изо дня в день этот культ практикуется при императорском дворе во впечатляющих церемониальных действах при участии духовенства и всего штата придворных. Он находит свое выражение во всяком изображении, которое воспроизводит христолюбивого владыку, на всяком предмете, который окружает его священную персону, в каждом слове, которое он произносит публично или которое говорится ему. Подданные суть его рабы. Всякий раз, когда им позволяется лицезреть его, все они, не исключая и наиболее высокопоставленных, приветствуют его посредством проскинезы, простираясь пред ним ниц. Все же великолепие византийского придворного церемониала, так же, как и выражающееся в нем императорское всемогущество, имеют свои основы в римско-эллинистическом мире. Из этих основ, пронизанных восточными элементами, вырастает особая роскошь византийского императорского двора и те намекающие на их восточное происхождение черты Византийской империи, которые впоследствии получают еще более сильное выражение благодаря заимствованиям с Востока – у империи Сасанидов и арабского халифата» [Острогорский, 2011, с. 68–69].

Любопытно, что после завоевания державы Ахеменидов и принятия титула «Царя царей», Александр Македонский попытался ввести проскинезу и у себя в империи. Однако, если для азиатских подданных Александра этот обычай был в порядке вещей, то для европейского окружения царя такой тип почитания и прославления был попросту неприемлем, поскольку в обществе эллинов и македонян данный ритуал воспринимался как унижение их достоинства. Не удивительно, что затея «Царя царей» закончилась неудачей.

В Римской империи лишь с установлением домината²⁶ при Диоклетиане проскинеза, как и у Ахеменидов, стала вновь означать преклонение римлян перед цезарем. С принятием христианства как государственной религии в правление императора Константина I Великого проскинеза в дворцовом церемониале на некоторое время утратила свою значимость, поскольку царь земной не мог быть равным Царю Небесному – Иисусу Христу. Акт коленопреклонения применялся в это время преимущественно лишь при введении в должность (интронизации).

Византийская судьба этого церемониала начинается со времени правления Юстиниана I Великого. По Прокопию Кесарийскому, все сенаторы и патрикии в присутствии императора и августы тотчас падали перед ними ниц с распростертыми руками и ногами и поднимались не прежде, чем облобызают им обе ноги. В такой распростертой позе в люнете над Императорскими вратами Софии Константинопольской запечатлено мозаичное фигуративное изображение кающегося василевса Льва VI Философа, павшего ниц в проскинезе пред стопами восседающего на троне Иисуса Христа как Царя царствующих и Господа господствующих (рис. 1).

Обобщая содержащиеся в сочинении Псевдо-Година сообщения о правилах приема генуэзцев, можно заметить, что в ритуал входили в различных вариантах обычные и для приема византийской знати элементы: поклон, пожелание многолетия, целование и прославление. Все эти элементы «генетически» восходят к ритуалу приемов римскими императорами – от падания ниц (adoratio) до целования ног, рук, одежды (purpurum adorare) [Поляковская, 2011, с. 228].

В церемониальной книге Псевдо-Година коленопреклонением перед императором начинался и заканчивался каждый из пяти наиболее значимых дворцовых приемов – парастасисах²⁷: в честь праздников Рождества Христова, Богоявления Господня, Пальмового (Вербного) воскресения (вайи), Великого Воскресения Пасхи Христовой и праздника Святого Духа [Поляковская, 2011, 201–202]. Проскинеза была непременным элементом церемониального поведения архонтов наряду с праздничными торжествами на всех императорских парастасисах.

Любопытно, что могущественный правитель мамлюкской династии («выходцев из рабов») Делийского султаната Гияс-уд-дин Балбан²⁸ возродил при своем дворе древнеперсидский ритуал саджда²⁹, при совершении которого придворные обязаны были припасть к ногам султана, касаясь лицом земли в знак признания величия монарха, и в таком положении исполнить пайбос³⁰, то есть поцеловать стопы правителя, прилюдно признавая таким образом полное господство правителя над собой. Хотя мусульманские придворные внутренне не принимали это чужеземное нововведение, публично им приходилось обозначать смирение пред ликом властолюбивого и жестокого правителя, выбившегося в султаны из турецких рабов. Отменить этот уничижительный ритуал удалось лишь императору Акбару Великому, третьему падишаху династии Великих Моголов³¹.

В эпоху Палеологов, на фоне упадка международного престижа империи и системного кризиса в слабеющем государстве в поздневизантийскую эпоху вокруг императора формировалась особая атмосфера сакрализации. Если в последующее за коленопреклонением на приемах «боготворение» с провозглашением полихроний («многая лета, многая лета!») была заложена идея земной жизни василевса, то теофания³² касалась уже идеи вечности императорской власти [Поляковская, 2011, с. 204]. При рассмотрении далее дворцовой церемонии поздравлений османского султана, как мы увидим, разыгрывается та же самая сцена.

В 30-х гг. XV столетия Ромейская (Византийская) империя находилась в глубоком упадке как из-за внутриполитических неурядиц, так и из-за внешнеполитических угроз, исходящих от набирающего силу Османского государства, взявшего в кольцо осколок, оставшийся от некогда мощнейшей христианской империи. На завоёванных ромейских территориях хозяйничали османские власти, а православные монахи на османском Афоне в ектениях возглашали имя своего нового «государя императора» – султана Мехмеда II.

Угроза потерять последние осколки Византии с ее столицей вынудили василевса Иоанна VIII отправиться на поклон к папе Римскому Евгению IV, чтобы заручиться его гарантиями в деле оказания военной и финансовой помощи Византии для отпора нашествию войска Мехмеда II. С этой целью в Царьграде Иоанн VIII Палеолог собрал представительную православную депутацию, в которую, помимо Константинопольского патриарха Иосифа II и епископов Константинопольской церкви, вошли по два полномочных представителя от Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского патриархатов. 24 ноября 1437 г. византийская делегация на восьми расписных кораблях пустилась в плавание, бросив 4 марта 1438 г. якорь в гавани г. Феррара, где их ожидал папа Евгений с группой лояльных ему латинских епископов³³.

Патриарх Константинопольский, запросившийся на встречу папы Римского с императором Иоанном VIII Палеологом, был обескуражен встречным предложением своего «римского собрата» Евгения IV поцеловать ему туфлю в начале аудиенции в знак признания верховенства папы над православным первоиерархом, имевшим одинаковую с ним титулатуру «первого среди равных» (лат. Primus inter pares). Не удивительно, что патриарх Иосиф II решительно отверг условие папы Евгения, заявив: «если папа – преемник апостола Петра, то мы (иерархи Восточно-Православных церквей. – М.Я.) – преемники других апостолов. А прочие апостолы лобызали ли стопу Петру? Кто слышал это?» [Дашков, 1997, с. 315]. В итоге Евгению IV пришлось снять свое требование к Иосифу II, уступив православной делегации лишь этот первый пункт, зато в остальном он предельно ясно дал понять, кто здесь хозяин. Православным иерархам стали задерживать выплату обещанного содержания, на приемах им и даже василевсу выделяли места, не подобающие их статусу.

Естественно, что православный первоиерарх воспринял папское условие поцеловать туфлю как оскорбительную попытку главы Римско-Католической (Латинской) церкви признать примат над Восточными Православными церквами. Даже в ходе важнейших парадных императорских приёмов, парастасисах, а также во время богослужений патриарх мог целовать василевса в уста и окуривать его ладаном, но не выполнять проскинезу с аспасмом. Православной делегации было очевидно, что затея папы носила уничижительный характер не только для архиепископа Константинополя, но и для византийского императора.

Что же до папы Евгения IV, то он вовсе не испытывал угрызения совести за столь дерзкое предложение, поскольку руководствовался положениями «Диктата папы»³⁴ Григория VII (1075 г.), преемники которого добивались и политического примата даже над монархами Латинского мира, «ибо папа, а не император, – глава христианского мира» – заявляли они. Церемония поклонения папе совершалась двояким способом: коленопреклонением или целованием ноги, обутой в туфли с блестевшим на них золотым крестом, всегда украшавшим обувь католических первосвященников [Брифо, 1998, c. 149].