Соотношение этнического и религиозного подходов в политике Движения талибов во время их первого (1996-2001 гг.) и повторного пребывания у власти

Возвращение Движения талибов (ДТ) к власти в Афганистане в августе 2021 г. неизбежно породило сравнение их нынешней политики с подходами времён первого эмирата (1996–2001). Одновременно актуализировались некоторые связанные с сущностью талибов вопросы, в том числе о сочетании присущего ДТ религиозного фундаментализма с опорой преимущественно на этнических пуштунов, особенно проживающих в сельской местности на юге страны. Сейчас, по прошествии более 3 лет с момента повторного прихода талибов к власти, контуры их политической линии стали яснее, чем в первые месяцы после захвата Кабула, что уже даёт возможности предложить ответ на этот вопрос, в том числе в сравнении с предшествующим правлением талибов.

С момента формирования ДТ в 1994 г. и его последующего продвижения вглубь страны было очевидно, что основу их идеологии составляет исламизм. С этнической точки зрения на этапе становления ДТ и укрепления его влияния в стране в целом (но в основном среди рядовых боевиков и среднего звена) преобладали пуштуны из конгломерата племён дуррани, которые проживали в провинции Кандагар, ставшей первой ареной для вступления талибов в гражданскую войну в Афганистане. Тем не менее руководивший группировкой мулла Омар был выходцем из пуштунского племени хотак, относящегося к гильзайской группе племён.

Отечественный востоковед Р.Р. Сикоев в целом был прав, когда, давая характеристику ДТ, утверждал: «Под общим названием движение Талибан скрывался конгломерат самых различных сил как по социальному происхождению и национальной принадлежности, так и по религиозным убеждениям и политическим взглядам». [Сикоев, 2004, с. 40–41]. Однако это утверждение в полной мере становится корректным лишь по мере усиления талибов сначала на юго-западе Афганистана, затем в целом на его западе после взятия в 1995 г. крупнейшего в этой части страны города Герата. Расширение подконтрольной ДТ территории побуждало примыкать к нему не только изначально составивших его костяк учащихся медресе, но также бывших кадровых военных, боевиков отрядов моджахедов и низшее духовенство. Несмотря на подавляющий численный перевес в рядах ДТ этнических пуштунов, представители этнических меньшинств (в основном исповедующие суннитский ислам афганские таджики и узбеки) также присоединялись к талибам, пусть и в крайне малых количествах.

Сами талибы, подчёркивая основывающийся на ханафитском мазхабе (исламской религиозно-правовой школе) исламский характер своей группировки, в пропагандистских материалах неоднократно преподносили собственное возникновение и экспансию как стремление «навести порядок» в Афганистане на исламской основе. Так, в проталибской брошюре на персидском языке «Талибы: от медресе до правительства» утверждается, будто бы они были сконцентрированы в основном на «джихаде» (без конкретики, что подразумевается под этим многозначным религиозным понятием) и «спасении родины» [Taliban: az madrasa ta hokumat, 2024, p. 11].

На этих основаниях американский специалист по Афганистану Б. Рубин делает вывод о том, что «у талибов не было никакой политической доктрины, кроме введения в действие законов шариата в том виде, в каком они их понимали» [Рубин, 2022, с. 122]. Однако такая простая линия находила отклик у местного населения и способствовала его политической мобилизации преимущественно на религиозной основе на фоне вспыхнувшего в 1992 г. между пришедшими к власти моджахедскими командирами нового витка гражданской войны и их неспособности создать эффективную политическую систему.

С наибольшим воодушевлением талибов встретили в населённых этническими пуштунами южных и юго-восточных провинциях Афганистана. В остальных районах страны ДТ зачастую было вынуждено преодолевать сопротивление лояльных конкретным полевым командирам отрядов.

В схожем ключе, ставя на первое место религиозную идентичность талибов, их политическую линию оценивает политик А.В. Масуд (афганский таджик, единокровный брат полевого командира Ахмад-шаха Масуда). По его мнению, они «не проявляют какого-либо уважения к племенным и этническим установкам, богатым людям (ханам) и местным лидерам (маликам и т. д.)». При этом ДТ считает врагом любого несогласного с ним, а борьбу с таковыми преподносит как «священную обязанность» [Masoud, 2012, p. 36–37].

Это довольно радикальная, хотя и распространённая точка зрения среди этнических меньшинств Афганистана. При её использовании стоит делать поправку на то, что её выражает не только противник талибов, участвовавший в 1990-е гг. в вооружённой конфронтации с ними, но также представитель второго по численности и доступу к властным и материальным ресурсам Афганистана этносу, который оспаривает однозначное первенство пуштунов. Очевидно, что А.В. Масуд в подобных оценках, с одной стороны, руководствовался недопущением сосредоточения власти в руках пуштунов, с другой – в русле антиталибского подхода воспринимал ДТ как чуждую афганскому обществу и его традициям силу.

В экспертном сообществе при характеристике ДТ времён их первого пребывания у власти, как правило, отмечают (хотя и без особой конкретики) сплав в талибской идеологии ультраконсервативных исламских подходов с этническими установками пуштунов. Р.Р. Сикоев характеризует талибский ислам как «синкретическую религию, вобравшую в себя элементы радикального фундаментализма и этнической специфики» [Сикоев, 2004, с. 68]. При этом сущность последней не уточняется. Более того, однозначный приоритет ислама для талибов вступает в противоречие с образом жизни пуштунских племён афгано-пакистанского приграничья, где до сих пор духовенство уступает по значимости племенным лидерам.

Американский антрополог Т. Барфилд идёт несколько дальше: для него идеология ДТ представляется «грубой смесью салафитского ислама и кодекса чести пуштунов», попыткой «придать местным традициям религиозное обличье» [Barfield, 2010, p. 261]. На практике данный тезис выглядит не вполне точным. Идейные истоки талибского ислама лежат в основном в учениях деобандийской школы ислама и испытавшего её влияние пакистанского богослова А. Маудуди. Также религиозные взгляды талибов испытали некоторое влияние распространённого в Афганистане суфизма, что было связано с инкорпорированием в ряды ДТ некоторых последователей суфийского ислама (в основном из орденов кадирия и накшбандия). Этим объясняется в целом лояльное отношение талибов к суфийским практикам, хотя на уровне риторики они не одобряются.

Что касается опоры талибов на обычное право и традиции пуштунов (паштунвалай является неписанным сборником правил поведения и кодексом чести для пуштунов, однако в современном Афганистане в чистом виде он сохранился в основном в полосе проживания пуштунских племён вдоль границы с Пакистаном), то и здесь хватает контраргументов.

К примеру, афганский социолог Дж. Махдави акцентирует внимание на сельском происхождении основной массы талибов, которые получили базовое религиозное образование в медресе в афгано-пакистанском приграничье. По его мнению, у таких людей «не осталось памяти о старейшинах, соседях и родном племени. Они ничего не знали о племенном родстве, которое охватывало среду их жизни» [Mahdawi, 2014, p. 68]. Такая точка зрения не лишена оснований: действительно, их воспитание, связанное исключительно с духовной сферой, проходило в отрыве от социализации в племенной среде (если речь идёт о преобладавших в рядах ДТ сельских пуштунах). Учащиеся жили и росли при медресе. Поэтому в целом талибы практически не знали племенных обычаев и традиционных норм.

Есть свидетельства в пользу негативного отношения ДТ к местным традициям. По данным немецкого востоковеда Л. Жехака, талибы в первый приход к власти даже объявляли некоторые пуштунские традиции противоречащими исламу. Так, в 1998 г. они запретили обычай разрешения споров, согласно которому виновная сторона отдавала в пострадавшую семью одну или несколько женщин. После повторного прихода талибов к власти эта норма была подтверждена указом эмира моулави¹ Хайбатуллы в декабре 2021 г. С другой стороны, в случае возникновения конфликтных ситуаций талибы отдавали предпочтение их разбирательству в рамках пуштунского племенного института джирги [Rzehak, 2011, p. 17].

При этом во время обоих периодов их пребывания у власти ни разу не была созвана Лойя джирга (всеафганское собрание народных представителей), ассоциирующаяся в местном обществе с традиционными механизмами решения особо важных вопросов. Несмотря на то что джирга воспринимается как пуштунский инструмент достижения договорённостей, у других этносов Афганистана в сельской местности также существуют подобные механизмы. Кроме того, представители непуштунских этносов постоянно участвовали в заседаниях Лойя джирги в XX и XXI вв.

Не помогали даже обращения авторитетных религиозных деятелей страны. Так, во время первого пребывания талибов у власти бывший моджахедский командир и лидер суфийского ордена кадирия С.А. Гилани посетил в Кандагаре главу ДТ муллу Омара и предложил ему провести Лойя джиргу с представительством всех слоёв населения Афганистана для обсуждения тематики развития страны и общества. Ответом был отказ [Khurram, 2019, p. 130–131].

После возвращения талибов к власти они также не созывали Лойя джиргу. В таком качестве в ряде афганских СМИ и местном сегменте интернета подавалось проводимое 30 июня – 2 июля 2022 г. масштабное мероприятие с участием представителей афганского духовенства, а также местных старейшин и авторитетных деятелей. При всей его внешней схожести с Лойя джиргой (делегаты избирались от каждого уезда Афганистана), костяк участников составили клирики, которых было вдвое больше, чем старейшин. Тем не менее официально конференция преподносилась как «Совет улемов (богословов)» [Neshast-e Ruhaniyan dar Kabul, 2022].

Кроме того, вопреки распространённому мнению о том, что мулла Омар отказался в 1999 г. выдать скрывавшегося на афганской территории У. бен Ладена, сославшись лишь на пуштунские традиции гостеприимства, не позволяющие выдать гостя его врагам или произвольно его изгнать, первый также апеллировал и к исламу. В интервью издаваемому в Афганистане на арабском языке журналу «Аль-Имарат аль-Исламия» глава ДТ акцентировал внимание на том, что У. бен Ладен «мусульманин, эмигрант и гость афганского народа», его выдача противоречила бы исламу и традициям афганцев» [Mozhda, 2003, p. 181–182]. Стало быть, обоснование этого шага талибов заключалось не только в традиционных нормах гостеприимства и поведения.

Однако было бы некорректно утверждать, что во время первого нахождения у власти талибы полностью игнорировали традиционные нормы или противодействовали им. В некоторых вопросах они склонялись к использованию скорее традиционных норм, нежели религиозных. Например, в исламском праве для доказательства прелюбодеяния необходимы показания четырёх свидетелей. В ориентированном прежде всего на защиту личной или родовой чести обычном праве пуштунов для назначения наказания достаточно было слухов. Во время первого эмирата талибов широко использовалась последняя норма, особенно в сельской местности. После возвращения ДТ к власти надёжная информация о методологии назначения наказания и установления виновности в подобных случаях (в том числе со сравнением подходов в городах и за их пределами) отсутствует, подобные вопросы в публичную плоскость обычно не выносятся.

Также ДТ в русле пуштунской традиции запретило наследование для женщин, тогда как в исламе оно имеет место, а некоторые его формы напрямую прописаны в 4-й суре Корана. По всей видимости, такое выборочное применение традиционных и религиозных норм объясняется тем, что большинство негородских пуштунов склонны смешивать традиционные правовые механизмы с исламским правом на основании своей собственной идентификации как мусульман [Khan, 2015, p. 5]. Поэтому говорить о приоритете для талибов по некоторым вопросам этнических подходов над религиозными стоит с большой осторожностью. Тем более, во время второго пребывания талибов у власти наследование женщинами официально допустимо. Надзорные функции по данному вопросу возложены на Министерство поощрения добродетели и предотвращения порока, имеющее статус одного из основных органов имплементации исламских норм в общественной жизни Афганистана.

Корректнее будет сказать, что ДТ, отдавая в своей идеологии безоговорочный приоритет исламским нормам, подчас закрывало глаза на ситуативное применение местных традиционных правил. Особенно это касалось политики по отношению к пуштунским племенам афгано-пакистанского приграничья – в этих районах талибы имели достаточно прочную поддержку и не собирались противопоставлять себя местному населению. Тем не менее племенные элиты понимали в целом скептическое отношение ДТ к традиционным нормам. В частности, в восточных провинциях страны некоторые местные старейшины и вовсе полагали, что талибское руководство подрывает позиции традиционных пуштунских норм поведения [Afghanistan: The Problem of Pashtun Alienation*,* 2003, p. 17].

Ещё одним показателем ориентированности талибов на исламскую идеологию является наделение муллы Омара осенью 1996 г. (почти сразу после захвата Кабула) титулом «повелитель правоверных» («амир аль-муминин»), который после его смерти носили последующие лидеры ДТ, мулла Мансур и моулави Хайбатулла. Такой статус имели правители раннемусульманских государств (включая праведных халифов), а также султаны Османской империи и некоторые другие монархи исламских стран (сейчас им обладает, в частности, король Марокко).

Официальное объявление муллы Омара «повелителем правоверных» мотивировано приданием ему освящённой исламом легитимности. Талибский лидер проделал путь от сельского клирика до де-факто главы государства, пусть талибам в период первого прихода к власти так и не удалось полностью захватить территорию Афганистана, и нуждался в подкреплении своих прав на первенство. Несмотря на закономерный вопрос, не подразумевает ли принятие титула «повелитель правоверных» притязаний на лидерство во всей мировой мусульманской умме, такая трактовка отвергалась самими функционерами ДТ [Motmaen, 2019, p. 255].

В целом же отношение талибов к государству довольно точно передал британский журналист П. Марсден: «Государство видится коллективным олицетворением исключительно исламских ценностей, поддерживаемых всем обществом, а его существование в течение продолжительного времени зависит только от совместного желания населения поддерживать эти ценности» [Марсден, 2002, с. 86]. С этих позиций ДТ выстраивало как первый, так и второй эмират.

В экономической области во время первого пребывания талибов у власти значительных преобразований не произошло. Вследствие кровопролитной гражданской войны экономика Афганистана была практически полностью разрушена. ДТ не смогло предложить какой-либо внятной программы её восстановления. Тем не менее официально были установлены (хотя они взимались и ранее) традиционные исламские налоги закят (в пользу нуждающихся) и ушр (десятина, как правило, взимается с сельхозпродукции). Основанные на шариате финансово-экономические инструменты не получили всеобщего распространения. Наиболее широко задействовались механизмы «мушарака» (совместное инвестирование с обговорёнными пропорциями прибыли для каждого участника, как правило, в зависимости от объёма вложенных средств) и «мудараба» (договор, согласно которому одна сторона полностью предоставляет капитал, другие участники обеспечивают надлежащее управление вложенными средствами, знания и труд). Кроме того, талибы, используя исламскую аргументацию, «предприняли шаги по возвращению частных владений (домов, земельных участков) их прежним владельцам», поскольку в исламе собственность даётся человеку по воле Аллаха [Сикоев, 2004, с. 128].

По мере военного продвижения талибов на север страны во второй половине 1990-х гг., за пределы пуштунского ареала расселения, конфликт в Афганистане всё отчётливее вновь приобретал межэтническое измерение. ДТ сталкивалось с таджикскими и хазарейскими ополчениями, а в 1997 г. вступило на севере страны в бои с подконтрольными А. Дустуму этнически узбекскими частями.

Во время захвата талибами регионов с преобладанием этнически непуштунского населения (им не покорился только северо-восток Афганистана: провинция Бадахшан и частично провинция Тахар) периодически имели место совершаемые их отрядами массовые убийства и жестокое обращение с мирными жителями. Как правило, такие случаи были мотивированы не столь ненавистью на этнической почве как таковой, а являлись средством устрашения или мести в ответ на оказываемое сопротивление.

Одним из наиболее резонансных таких эпизодов стало убийство талибами этнических хазарейцев после повторного захвата Мазари-Шарифа в августе 1998 г. (годом ранее талибы с большими потерями были выбиты из этого города узбекско-хазарейско-таджикским ополчением). Тогда, по основывающимся на опросах местных жителей данным ООН, погибли порядка 2000 хазарейцев [Afghanistan: The Massacre in Mazar-i Sharif, 1998]. Подобным трагедиям способствовала и религиозная идентичность хазарейцев, в массе своей исповедующих шиитский ислам, в отличие от талибов-суннитов.

Имели место и профилактические мероприятия вдали от основных районов боевых действий. По данным экспертов «International Crisis Group», в период первого пребывания талибов у власти в Кабуле фиксировались случаи произвольных задержаний этнических хазарейцев и таджиков-выходцев из Панджшера по подозрению в связях с оппозицией, особенно во время интенсификации боевых действий в провинциях с преобладанием хазарейского населения или на северо-востоке Афганистана [Afghanistan: The Problem of Pashtun Alienation, 2003, p. 14].

При этом талибам была присуща ориентация на пуштунов как преобладающую среди них этническую группу. Руководящие должности в Афганистане сконцентрировались именно в их руках. Во время первого эмирата лишь немногим представителям этнических меньшинств удалось добиться высоких, хотя и не первостепенных государственных постов (помимо этнического таджика кари² Дин Мохаммада Ханифа, который в 1996–2001 гг. возглавлял министерство планирования Афганистана, с 2021 г. назначен министром экономики, среди таковых можно вспомнить, например, занимавшего в 1996–2001 гг. пост замминистра просвещения узбека А. Ханафи). С установлением власти ДТ в непуштунских регионах страны назначались управленцы из числа этнических пуштунов.

Существенно расширилась сфера применения языка пушту, не только в документообороте, но и в бытовой сфере. Однако вряд ли языковую политику ДТ стоит однозначно трактовать как проявление пуштунского национализма (хотя этот мотив, безусловно, присутствовал). Дело в том, что для оказавшихся на ответственных постах талибов, выходцев из сельских регионов страны и медресе с базовым образованием, было просто удобнее общаться на родном пушту, в то время как среди них знание также распространенного в Афганистане персидского языка было весьма низким.

Любопытно, что, по данным британского специалиста по Афганистану А. Джустоцци, несмотря на пуштуноцентричную политику ДТ, его поддержка фиксировалась даже в считавшейся оплотом антиталибских сил и населенной преимущественном таджиками провинции Бадахшан [Guistozzi, Ibrahimi, 2012, p. 23]. Эти утверждения не лишены оснований с учётом активности на северо-востоке страны лояльных талибам полевых командиров, в частности, уже упомянутого Д.М. Ханифа. Также проталибские настроения в этом регионе поддерживались через получивших образование в пакистанских медресе афганских юношей, сохранивших связи с родными сообществами.

В социальном отношении тем не менее ДТ не акцентировало этническую пестроту населения Афганистана, заявляя о единстве народа страны и видя в делении по национальному или племенному признаку фактор разделения общества. В этом плане талибы придерживались стандартного исламского подхода о недопустимости расколов в обществе («фитна»), будь то по принципу этнической идентичности или из-за несогласия с политической линией. Однако при назначении на ответственные посты предпочтение негласно отдавалось пуштунам.

Внутри талибского движения формировались надэтнические и надплеменные социальные связи, цементируемые исламом. Проталибский политолог В. Можда называет такие связи «товариществом» (انډیوالی), которое объединяет людей, оказавшихся в одной группе или команде. Чертами этого типа отношений являются ориентация на лидера и групповой непотизм: если один человек из группы получал новое назначение или повышение, он формировал команду из «своих» товарищей [Mozhda, 2003, p. 39]. Зачастую такие группы были гомогенны с точки зрения этничности их членов. В случае с пуштунами выбивавшийся в лидеры человек, как правило, формировал круг ближайших соратников либо из представителей своего или дружественных племен, в крайнем случае, из «родного» конгломерата племен.

После силового отстранения талибов от власти в конце 2001 г. в результате вторжения в Афганистан войск США и Великобритании, а также наступления формирований моджахедов на севере страны и в районе столицы, ДТ ушло в подполье. Восстановив силы и пополнив ресурсы за пределами Афганистана (в полосе проживания белуджей и этнически родственных пуштунских племен Пакистана), оно примерно с 2005–2006 гг. заявило о себе в качестве вооружённой оппозиции республиканскому правительству.

В этот период и вплоть до возвращения к власти в августе 2021 г. талибы по-прежнему придерживались в первую очередь исламистской повестки. Религиозные сюжеты активно использовались в пропаганде: республиканские власти рисовались «безбожными», коррумпированными и опирающимися исключительно на поддержку иностранных военных, тогда как талибы позиционировались как «праведная» сила. По мере расширения территориального контроля ДТ (в 2010-х гг. им удавалось отбивать у правительственной армии целые уезды) в захваченных районах устанавливались исламские институты. Вводились шариатские суды, которым местные жители подчас доверяли больше, чем государственным органам. В мемуарах назначенного в 2021 г. замминистра информации и культуры талибского деятеля М. Фарахи упоминается, что талибы собирали на подконтрольных территориях исламские налоги закят и ушр [Farahi, 2022, p. 65].

В то же время некоторые этнические мотивы в талибских подходах времён их вооружённого сопротивления прослеживались, хотя и имели, очевидно, второстепенное положение по сравнению с исламскими. Например, в талибской пропаганде 2010-х гг. был распространён сюжет, где американский солдат обыскивает афганских женщин. Эта картинка сопровождалась призывом отстаивать честь семьи и племени, противодействуя иностранным войскам [Johnson, 2019, p. 57]. В данном контексте очевидна апелляция в первую очередь к составляющим основную проталибскую прослойку негородским пуштунам с их гипертрофированным чувством семейной чести. Впрочем, вопрос личного достоинства находил отклик и среди остальных этносов Афганистана.

Преимущественно на общности этнического или племенного происхождения формировались отряды ДТ в различных частях страны, первоначально в зонах преобладания пуштунов, затем, с начала 2010-х гг. талибские группы стали появляться в северных провинциях страны. Многие боевики не воевали на постоянной основе: по оценкам на 2010 г., 80–90% действовали внутри или поблизости от своих сообществ [Ruttig, 2010, p. 13]. Они сочетали мирный образ жизни с вооружённой активностью. Проживание членов отряда в рамках относительно небольшой территории позволяло им при необходимости быстро собраться и приготовиться к боевым действиям.

После возвращения талибов к власти в августе 2021 г. политика талибов времён первого эмирата во многом повторилась. Ислам по-прежнему остался доминирующей темой для руководства ДТ. Легитимность нового правительства строилась и строится на религиозных основах, что заметно по материалам СМИ и визуальной пропаганды (рис. 1, 2)³. Происходит постепенное сращивание государственных институтов с духовенством. Неоднократно подчеркивалось, что задача талибских властей состоит в том, чтобы с помощью исламских догм «исправить» афганское общество после двадцатилетнего присутствия войск НАТО и выстраивания политической системы по западным лекалам. В одном из обращений лидера ДТ моулави Хайбатуллы эмират даже преподносится как «божественный дар для афганской нации». [Aliqadr Amir, 2022].

В другом выступлении эмира летом 2023 г. прозвучал следующий тезис: «Не обращайте внимания ни на кого, когда претворяете в жизнь шариат. Победа была дана нам Всевышним. Мы должны учитывать только милость Аллаха и должны быть твердо уверены, что Он поведет нас к победе» [Supreme Leader Receives, 2023]. Фактически (и не без оснований) лидер ДТ давал понять, что афганское руководство, получив власть, не намерено оглядываться на чьё-либо мнение в вопросах построения государства на религиозной основе.

Подобно первому пребыванию талибов у власти, был принят закон об общественной нравственности, хотя и лишь спустя 3 года после повторного установления их правления. Основные его положения сосредоточены на обеспечении исламской общественной морали и предотвращении «разврата». В частности, этим объясняется введение ограничений на прослушивание музыки и игру на музыкальных инструментах, а также формальный запрет на размещение в СМИ материалов с изображениями людей или животных.

Установленные ранее, практически сразу после возвращения талибов к власти, ограничения прав женщин (запрет на обучение старше 6 класса школы, сокращение возможностей для работы на госслужбе и в иностранных компаниях, включая ООН) в целом укладываются в характерный для ультраконсервативной исламской мысли взгляд на женщину как «хранительницу домашнего очага», сосредоточенную на семье и детях. Талибские идеологи полагают, что участие её в других формах общественной жизни допустимо, если только не нарушает нормы шариата и не вредит её основной социальной роли. Впрочем, во время первого периода правления талибов в некоторых районах страны обучение девочек и женщин было полностью запрещено, поэтому сейчас фиксируется небольшое смягчение подхода афганских властей к данной проблеме.

Однако внедрение установленных законодательно жёстких норм общественно-политической жизни в Афганистане происходит неравномерно. В несколько более вестернизированных крупных городах страны отношение населения к ним по афганским меркам относительно вольное, по крайней мере, на данном этапе. Фактически строгость законов пока компенсируется пробелами в их исполнении. Даже глава Министерства поощрения добродетели и предотвращения порока Х. Ханафи признал, что соответствующий закон об общественной морали будет вводиться в действие постепенно [Nasir, 2024].

Как и в период первого пребывания во главе Афганистана, отдельное внимание афганские власти (опять же в русле исламской традиции) уделяют предотвращению того, что они считают расколом общества. К числу его возможных факторов они относят и этнические различия. Поэтому в подконтрольных талибам СМИ проводится мысль о недопустимости таковых и стремлении Кабула устранить их и «обеспечить достойную жизнь всем этносам страны». Примечательна даже иллюстрация к одной из подобных статей в газете «Анис»: соединённые руки, подписанные соответственно «пуштун», «таджик», «хазареец», «узбек», «туркмен» и «другие этносы» [Matin, 2022].

Лидер ДТ моулави Хайбатулла в выступлениях неоднократно предостерегал против разделения по этническому мотиву. В его заявлении в декабре 2022 г. (озвучено через губернатора Панджшера на фоне активности в то время в этом регионе антиталибского вооружённого сопротивления) говорится о порочности национализма (в тексте использовалось слово «قومیت», что также может подразумевать акцентирование этнической принадлежности или каких-либо этнических особенностей) и необходимости его «искоренить». Отдельно подчеркивалось, что «все населяющие Афганистан народы являются братьями, даже несмотря на то, что за минувшие 20 лет различные силы пытались расколоть афганскую нацию» [Aliqadr Amir, 2022]. В обращении по случаю окончания священного месяца Рамадан весной 2023 г. эмир вновь призвал «строго воздерживаться от приоритетности этноса, региона, языка, а также от непотизма» [Payam-e Aliqadr, 2023].

Аналогичная риторика регулярно встречается в афганских СМИ (в массе своей подконтрольных властям), как в газетах, так и в телерадиовещании. В феврале 2024 г. в главной правительственной газете «Шариат» вышла очередная статья, где без обиняков говорится, что с точки зрения ислама гордиться принадлежностью к тому или иному этносу, языком, происхождением или другими качествами считается невежеством («джахилият») [Qamari, 2024].

В подобном же русле недопущения расколов в обществе афганский официоз не поощряет обсуждение не только сложных моментов истории, но и противоречивых тем недавнего прошлого или настоящего, в том числе связанных с межэтническими отношениями в Афганистане. Так, в той же газете «Шариат» без какой-либо аргументации отвергаются слова хазарейского политолога Г.Х. Хазара о дискриминации этого этнического меньшинства со стороны талибских чиновников и силовиков. Вместо этого вновь предлагаются лозунги об отсутствии преследований по этническому признаку, а также о том, что афганские этносы будто бы «живут счастливо». В заключение автор статьи называет разговоры о массовых убийствах хазарейцев «заговором» и призывает власти принимать решительные меры в отношении тех, кто поднимает этот вопрос [Aryan, 2024].

Во время обоих эмиратов правовая система Афганистана основывалась исключительно на доминирующем среди суннитского населения страны ханафитском мазхабе. Власти Афганистана не допускают использования распространённого среди афганских шиитов джафаритского мазхаба. С другой стороны, периодически проходят встречи шиитского духовенства Афганистана (неизменно декларирующего полную лояльность талибам) с высшим руководством страны, в ходе которых обсуждаются актуальные проблемы шиитского сообщества и обсуждаются механизмы его поддержки со стороны Кабула [Mowlawi Abd-ul-Kabir, 2024]. То есть афганские власти проявляют внимание к проблемам шиитов, однако реальную его эффективность оценить затруднительно.

Вместе с тем заметно, что во время второго пребывания у власти талибы пока демонстрируют более мягкие подходы к публичным наказаниям по сравнению с первым эмиратом. Не практикуются массовые казни на стадионах. Исламские формы наказания хадд (установленные в Коране и Сунне санкции) и кисас (возмездие, равное по тяжести совершённому преступлению, как правило, за убийство, притом преступника передают в руки родственников потерпевшего, которые могут его казнить или простить) используются заметно реже, чем во второй половине 1990-х гг. В рамках последнего проведены около 10 публичных казней, ещё порядка 30 смертных приговоров якобы находятся на утверждении у эмира [Ejra-e Panj Hokm-e Qesas, 2024].

Наказания по механизму хадда (например, отрубание руки) также крайне редки (всего один официально подтвержденный случай с августа 2021 г.), чаще в таких случаях выносится приговор с назначением тюремного срока. Заметно чаще применяется наказание «тазир» (установленное по приговору суда или решением мухтасиба, ответственного за соблюдение исламских устоев чиновника). В Афганистане после 2021 г. оно в основном встречается в виде побивания плетьми.

Этнические и племенные мотивы по-прежнему играли для талибов второстепенную роль, хотя также имели место. Среди различных этносов страны сохранилась (подобно первому эмирату) опора ДТ на составляющее его костяк пуштунское большинство. Руководящие должности в Афганистане после августа 2021 г. вновь заняли этнические пуштуны. Исключений крайне мало: слабейший по полномочиям среди афганских вице-премьеров узбек А. Ханафи, и. о. министра экономики таджик Д.М. Ханиф, и. о. министра промышленности и торговли таджик Н. Азизи. Узбек также возглавляет министерство сельского хозяйства Афганистана: до конца 2022 г. этот пост занимал А. Рашид, затем А. Омари. Начальником Генерального штаба Афганистана с августа 2021 г. назначен таджик кари Фасихуддин. Хазарейцы в правительстве представлены лишь тремя заместителями министра (экономики, здравоохранения и градостроительства).

При этом для большинства афганских руководителей характерна опора в выстраивании системы управления их ведомств на представителей собственного этноса, а для пуштунов даже племени. Впрочем, это не означает, что руководящие аппараты формируются исключительно на основе одной этничности или племени. Например, заместитель министра внутренних дел (выходца из юго-восточного племени дзадран конгломерата племён карлани Сираджуддина Хаккани) Садр Ибрагим является уроженцем юго-западной провинции Кандагар и принадлежит к конгломерату племён дуррани. Подобные случаи встречаются и в других министерствах страны⁴.

После повторного прихода ДТ к власти руководство Афганистана объявило о необходимости внедрения исламских принципов в экономическую жизнь страны. Однако на практике, как и во время первого эмирата, этот процесс протекает довольно медленно. Аналогично концу 1990-х гг. наибольшее распространение получили механизмы «мушарака» и «мудараба» (последний используется в том числе как один из механизмов перечисления зарплат сотрудникам государственного и частного секторов Афганистана и пенсионного обеспечения), а также «кард аль-хассан» (ссуды заёмщикам на беспроцентной основе, дополнительное вознаграждение кредитору остается на усмотрение реципиента. После августа 2021 г. данный механизм реализуется в основном при выдаче микрокредитов)⁵.

Подводя итоги, очевидно, что для талибов во времена первого и второго их приходов к власти исламские мотивы однозначно имели приоритет над другими, в том числе этническими.

К вопросам межэтнического взаимодействия и управления этническим разнообразием в Афганистане талибы подошли с позиции их фактического нивелирования за счёт исламских догматов, негативно оценивающих любые расколы в сообществе мусульман, в том числе по этническому признаку. В определённой степени ислам для талибов имел и имеет инструментальное значение, как средство дисциплинировать общество (разумеется, в их представлениях), средство установления законности, политической мобилизации и одновременно объединяющей идеологии, перекрывающей потенциальные межэтнические противоречия в Афганистане.

Несмотря на явный приоритет исламских подходов для ДТ, оно не стало радикально ломать жизненные устои локальных сообществ, в частности, пуштунских племён. Некоторые местные обычаи были ограничены в применении, но в целом талибы закрывали глаза на их существование. Здесь в целом корректную оценку сложившемуся положению дел дал немецкий антрополог Б. Глятцер: «Где племенная система работала хорошо, талибы, новые радикально исламистские правители Афганистана, не решились затронуть ее. Вместо этого они продолжили практику предшествующих афганских правительств: позволить периферийным областям (т. е. крупнейшей части страны) управляться слабо связанными с руководством страны местными властями и институтами» [Glatzer, 2002, p. 274].

Попытки замаскировать и сцементировать межэтническое взаимодействие в Афганистане исламскими установками не в состоянии полностью исключить проявления этнического фактора в талибской политике, пусть он и играет второстепенную роль. С уже упомянутым скептическим, но сдержанным отношением к племенным традициям талибы одновременно сочетают пуштуноцентризм, проявляющийся в заметном преобладании этнических пуштунов в государственных структурах (с августа 2021 г. отмечается, в том числе назначение бывших боевиков на чиновничьи должности) и расширению использования языка пушту, в частности, в СМИ и документообороте. Талибские элиты склонны формировать круг ближайших сторонников в основном из представителей своего племени, конгломерата племён или этноса.