ВВЕДЕНИЕ

Тезис о том, что культура влияет на коммуникацию, уже давно не нуждается в доказательствах. Особую роль их связь приобретает при исследовании и конструировании стратегической коммуникации (СК) – проекции актором долгосрочных ценностей, интересов и целей в сознание определённой аудитории через адекватную синхронизацию слов, дел и образов для достижения конкретных стратегических задач [Bazarkina, Pashentsev 2021]. Культура влияет как на принятие акторами решений, отбор предпочитаемых форм и норм коммуникации и восприятие дел и слов других культуральных акторов, так и на содержание транслируемых сообщений и их рецепцию различными культуральными группами.

Не менее комплексным, но гораздо более проблематичным и трудноизмеримым является влияние культуры на политику. Одним из подходов к его изучению стала концепция стратегической культуры (СКу). По определению К. Грея, она представляет «совокупность разделяемых членами общности убеждений, предположений, моделей поведения, проистекающих из общего опыта и принятых нарративов (в устной и письменной формах), которая определяет коллективную идентичность и отношения с другими группами и утверждает подходящие цели и средства в процессе обеспечения собственной безопасности» [Strategic… 2009]. Хотя в большинстве исследований СКу рассматривается её функционирование на уровне отдельных государств, она может формироваться и в различных международных организациях и объединениях. Тем не менее, вопрос о том, насколько сейчас можно говорить о чётко оформленной СКу таких объединений, как НАТО [Becker 2025] или АСЕАН [Arif 2025], остаётся дискуссионным.

При этом отношения между СК и СКу остаются фактически неизученными. Представляется, что для столь неоднородных в культуральном плане объединений, как БРИКС, культура может оказаться как важнейшим фактором эффективной СК, так и серьёзной преградой на её пути.

Существуют различные мнения относительно того, как культуры стран БРИКС влияют на стратегический потенциал объединения. Согласно одной точке зрения, страны-участницы демонстрируют совершенно разные паттерны стратегического мышления, что серьёзно затрудняет их сотрудничество [Degaut 2015, 21]. В ответ на это С. Богданов замечает, что различия в СКу станут препятствием для БРИКС только если произойдёт существенная институционализация и иерархизация объединения. На современном же этапе культуральное разнообразие стран-участниц лишь положительно влияет на развитие БРИКС, поскольку способствует развитию инновационных подходов и стратегий взаимодействия [Bogdanov 2019, 155].

В тематической литературе высказываются и различные мнения о совместимости СКу конкретных стран БРИКС. Так, некоторые исследователи считают, что сотрудничество РФ и КНР ограниченно в связи с различными приоритетами их СКу [Staun, Sørensen 2023]. Впрочем, распространён и тезис о том, что КНР и РФ демонстрируют как сходство «авторитарных» СКу, так и общность стратегических интересов (прежде всего сопротивления западной модели мироустройства) [Rozman 2014], в связи с чем конфликт между ними крайне маловероятен. Такое расхождение оценок обуславливает необходимость более детального рассмотрения связи между СК и СКу, а также анализа СКу стран БРИКС.

В настоящей статье предпринята попытка проанализировать СКу трёх ключевых стран-участниц БРИКС (Индии, КНР и РФ) и определить, в какой мере их основные элементы могут стать преградой на пути к конструированию общей системы СК объединения. Хотя существуют работы, в которых рассматривается роль культуры в СК этих стран (см., например, [Zabella, Kong 2026]), сравнительных исследований СКу Индии, КНР и РФ (тем более их коммуникативного измерения) фактически нет.

КУЛЬТУРА КАК ФАКТОР СТРАТЕГИЧЕСКОЙ КОММУНИКАЦИИ

Хотя культура часто фигурирует в исследованиях СК, обычно это работы, посвящённые вопросам эффективного менеджмента частных и публичных компаний в мультикультурных контекстах. Так, речь часто идёт об «организационных культурах», под которыми понимается «совокупность коллективных структур знания, включая убеждения и ценности» [Johnston, Everett 2014, 166]. В их рамках функционируют критерии культурального отбора («коммуникативной передачи культуральных вариантов через процесс принятия решений» [Johnston, Everett 2014, 159]), которые влияют на итоговые нарративы и действия организации.

В исследованиях, посвящённых СК в международных отношениях, культура чаще всего упоминается в контексте миротворчества и международной помощи [Bellou 2014]. При этом анализируются в основном западные модели СК и функционирование западных стратегических нарративов в поликультуральных контекстах. Как отмечает Э. Амевор, крайне мало исследований посвящено тому, почему западный подход к СК, взятый на вооружение международными гуманитарными организациями, часто оказывается неэффективным в незападных культуральных регионах (например, в Африке) [Amevor 2025].

Ряд исследований посвящён и вопросам культурального измерения СК международных организаций. В частности, исследователи СК БРИКС отмечают, что культуральный нарратив объединения остаётся тривиальным. Во многом это происходит потому, что сложно найти баланс между культуральным капиталом стран-участниц, особенно в условиях параллельного развития мощных тематических стратегических нарративов отдельными членами объединения (например, КНР своим проектом «Один пояс, один путь» заглушает гораздо менее развитые инициативы других стран) [Van Noort 2018, 9]. Играют роль и сохраняющееся недоверие и стратегическое соперничество между некоторыми участниками БРИКС, а также недостаток координации при проведении и освещении культурных мероприятий, часто выливающийся в конкуренцию за престиж, а не укрепление единства [Lee, Kornphetcharat, Sims 2025]. Иными словами, исследование СКу стран-участниц объединения может поспособствовать устранению ряда противоречий между ними и созданию единой системы СК.

НАРРАТИВНЫЙ ПОВОРОТ В ТЕОРИИ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Несмотря на относительно давнее зарождение, СКу остаётся расплывчатой концепцией. Тем не менее, современные исследователи (представители «четвёртого поколения») в целом достигли согласия относительно ряда её аспектов.

Во-первых, если первое поколение исследователей СКу делало акцент на как рационализированных, так и подсознательных убеждениях политической элиты, внимание исследователей «четвёртого поколения» привлекают именно нарративы. Нарративы встроены в СКу по меньшей мере в двух отношениях. С одной стороны, политические элиты усваивают СКу через знакомство с её основополагающими текстами и их ведущими интерпретациями. С другой стороны, элиты сами порождают нарративы, которые воспроизводят и одновременно с этим реинтерпретируют СКу и тем самым влияют на имеющиеся стратегические выборы. Вместе с тем традиционный подход к СКу (СКу как набор сознательных и подсознательных установок) продолжает пользоваться популярностью.

Во-вторых, в культуре функционируют различные стратегические нарративы, которые отражают интересы и воззрения различных стратегических субкультур, конкурирующих друг с другом за влияние на процесс принятия внешнеполитических решений [Heuser 2023, 21]. Но хотя такая концептуализация СКу позволяет раскрыть её комплексный характер и избежать банализирующих её генерализаций, она порождает и новые методологические проблемы, связанные с тем, как идентифицировать эти субкультуры и концептуализировать отношения между ними (радикальная ли это конкуренция диаметрально противоположных взглядов, или же у них есть общее «стратегическое ядро»).

Акцент на нарративах является важным сближающим фактором между СК и СКу. В нарративах тесно переплетаются идентичность и стратегические предпочтения, в связи с чем они могут находить отклик у реципиентов как по культуральным, так и по стратегическим причинам. Исследования СК показывают, что нарративы, резонирующие с представлениями аудитории об онтологической безопасности, более успешно воспринимаются реципиентами [Colley, van Noort 2022]. Это можно объяснить тем, что коммуникация представляет собой не только передачу информации, но и своеобразный ритуал, который формирует сообщество на основе разделяемых его членами смыслов и ценностей и одновременно с этим приписывает фрагментам бытия определённые интерпретации. Успешная межкультурная СК тем более должна являться актом совместного творения [Botan 2017, 167-174].

СК и СКу связаны не только на уровне слов, но и на уровне образов (символов). Для прояснения этой связи обратимся к определению СКу, данному А. Джонстоном: «система символов (например, структур аргументации, языков, аналогий, метафор), которая устанавливает распространённые долгосрочные стратегические предпочтения через концептуализацию роли и эффективности военных сил в международных отношениях и через придание этой концептуализации такой истинности, что предписываемые ей стратегические предпочтения кажутся неизменно реалистичными и эффективными» [Johnston 1995, 110]. Иными словами, и СК, и СКу в своём функционировании опираются на разнообразные символы (хотя и несколько разного порядка), которые должны резонировать с реципиентом. В связи с этим весьма перспективным пересечением исследований СКу и СК представляется анализ образов «Другого», воплощающих восприятие актором международной среды (см., например, [Воротников, Панков 2025]).

В то же время на уровне действий СК и СКу вступают в крайне непростые отношения. Важным методологическим вопросом для всех поколений теории СКу является проблема разграничения между СКу и стратегическим поведением. А. Джонстон отмечает, что политическое поведение акторов далеко не всегда совпадает со стратегическим дискурсом, в связи с чем последний носит во многом символический характер. Это не означает, что у него нет функций: он используется для подкрепления общественных представлений о легитимности и компетентности политических элит, для устрашения противника и предотвращения его агрессии, для критики стратегических альтернатив и укрепления солидарности в обществе [Johnston 1998, 55-57]. Разграничение между СКу и стратегическим поведением вылилось в полемику между Джонстоном и К. Греем, который считает, что два этих феномена неотделимы друг от друга, поскольку культура неизменно является контекстом принятия политических решений [Gray 1999]. Хотя их позиции в определённой степени сближаются через постулирование различных стратегических субкультур, которые могут порождать противоречия между нарративами и деятельностью [Bloomfield 2012], спор о методологической сущности и верифицируемости теории СКу далёк от завершения.

Если СКу действительно присущ зазор между символическим дискурсом и стратегическим поведением, она вступает в столкновение с самой сутью СК. В связи с этим весьма показательно, что многие современные исследователи СКу заявляют о необходимости анализа и слов, и дел [Skak 2023, 166-167] как сфер проявления СКу.

АНАЛИЗ СТРАТЕГИЧЕСКИХ КУЛЬТУР ИНДИИ, КНР И РФ

Теория СКу на данный момент не располагает единым инструментарием для её анализа (тем более сравнительного). Исследователи предлагают различные методы: дискурс-анализ и контент-анализ, кросс-культурный, семантический и семиотический анализ, изучение документов [Белозёров 2022, 40] и т.д. Ситуация осложняется тем, что, как было сказано ранее, нарративный подход к СКу конкурирует с психологическим (СКу как набор установок).

На наш взгляд, психологический подход проблематичен по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, он чреват эссенциализацией – приписыванием носителям культуры ограниченного и неизменного набора качеств и стратегических предпочтений. Сама по себе эссенциализация довольно часто используется в официальных нарративах политической элиты в качестве базового способа создания позитивного образа культуры. Но при этом, как справедливо отмечает американский политолог У. Уолфорт, часто исследователи СКу настолько проникаются ей, что фактически начинают некритически воспроизводить нарративы властей этой страны [Сушенцов 2020, 374]. Эссенциализация чревата не только тем, что из-за неё СК будет направлена не на реальных носителей культуры, а на коллективный стереотипный образ, но и тем, что она значительно сужает творческий потенциал культуры как источника норм и подходов к решению проблем. К примеру, некритическое согласие с тезисом о том, что китайская или индийская культуры являются исключительно пацифистскими, лишь преграждает нам путь к использованию их интеллектуальных ресурсов (например, китайской прото-концепции справедливой войны [Рыков, Кочеров 2024]).

Во-вторых, результаты анализа, полученные при помощи психологической интерпретации СКу, крайне легко использовать для манипуляций. К примеру, в некоторых западных исследованиях утверждается, что для российской и китайской СКу характерен акцент на информационную и политическую войну, которые они на настоящем этапе используют в борьбе против демократии [Paterson, Hanley 2020]. Иными словами, сама теория СКу может быть использована как «зловредный» стратегический нарратив, приписывающий описываемому актору определённые качества и интерпретации его действий и тем самым легитимизирующий определённые формы взаимодействия с ним.

В связи с этим в дальнейшем кратком обзоре СКу РФ, КНР и Индии в контексте их потенциального влияния на СК БРИКС мы проанализируем то, какие основные паттерны стратегического культурального мышления этих стран выделяются в тематической литературе.

РФ

При описании российской СК акцент обычно делается не на ключевые тексты отечественной интеллектуальной традиции, а на геополитические факторы. По мнению китайского исследователя Циня Личжи, протяжённость границ российского государства и хроническая нехватка возможностей по их обороне, часто выливающаяся во вторжения неприятеля, привели к тому, что основным драйвером СКу стал страх перед внешними угрозами [Qin 2022]. Это привело к широкой распространённости реалистского мышления: опоре на армию, стремлению к стратегической автономии и созданию благоприятной внешнеполитической обстановки (прежде всего через установление влияния в регионе и создание буферных зон), а также убеждённости в том, что безопасность государства зависит от его места и статуса в международном порядке. Цинь также считает, что для российской СКу характерна экспансионистская модель: безопасность тесно увязывается с расширением границ и контролем над стратегически важными геополитическими объектами. Хотя этот аспект СКу может потенциально привести к конфликту между РФ и КНР, по мнению исследователя, это маловероятно в силу приоритезирования Китаем оборонительной стратегии и его нежелания осуществлять экспансию в буферную зону [Qin 2022, 385]. Эти же элементы во многом проявляются и в новых сферах (например, в информационной [Kari, Pynnöniemi 2023]).

Другой важной чертой российской СКу является её тесная диалектическая взаимосвязь с Западом, который концептуализируется ей как «значимый Иной» [Dagi 2025]. С одной стороны, Россия ожидает от Запада признания своего статуса в качестве равноправной державы. С другой стороны, с Запада часто исходит онтологическая угроза существованию России. Последняя итерация этой угрозы, проявившаяся в секьюритизации Россией расширения НАТО на восток и цветных революций [German 2020] и восприятии Западом российского стремления сохранить сферу своего влияния как анахронизма, завела российско-американские отношения в тупик [Вершинин, Кривопалов 2023, 96-97]. Неприятие Западом России повлияло на её самоидентификацию и виденье исторической роли как защитника русского мира, христианских и традиционных ценностей от западных стран, предавших их.

Важным источником российской СКу являются воззрения советского руководства: представления о допустимости всех средств борьбы против мирового империализма, приоритет стратегического над политическим [Вершинин, Кривопалов 2023] и серьёзная ограниченность круга политических агентов, склонность к нахождению скрытых смыслов и мотивов в сообщениях и действиях других акторов (что, в частности, обуславливает акцент советской СКу на разведке и контрразведке), а также обеспечение собственной безопасности через устрашение потенциальных неприятелей [Skak 2023, 165-166].

Наконец, ещё одной особенностью российской СКу (или, по крайней мере, её исследований) является то, что в ней фактически не выделяется субкультур. Т. Герман считает, что во время правления Горбачёва мейнстримная российская милитантная субкультура утратила свои позиции, и на передний план вышла субкультура, более склонная к кооперации с Западом [German 2020, 8]. Тем не менее, в большинстве случаев российская СКу описывается через взаимодействие президента с силовыми структурами (Росгвардия, Генштаб).

Таким образом, РФ обычно концептуализируется как страна, склонная к силовому подходу в коммуникации, что обусловлено её чувством собственной онтологической уязвимости из-за «тирании географии». Негативно на СК РФ может влиять и подозрительность к нарративам и действиям других акторов, особенно в сфере традиционного влияния РФ. Эти факторы в определённой степени объясняют слабую оформленность СК в современной российской внешнеполитической деятельности.

КНР

Китайская СКу наряду с российской является одним из наиболее популярных направлений тематических исследований. Объясняется это не только удельным весом КНР на современной международной арене, но и древностью китайской традиции. Классическая китайская философия, в большинстве работ рассматриваемая как основной источник китайской СКу, сформировала множество стратегических принципов: от важности нравственности в политических отношениях до акцента на непрямых методах воздействия на оппонента и особых форм концептуализации внешнеполитического пространства (квазиданнической системы, формирующей геокультурный ландшафт). При этом стратегические конструкты, появившиеся во время прихода в Китай марксизма (например, «активная оборона», «народная война» и т.д.), во многом являются не столько новым пластом СКу, сколько творческим переосмыслением традиционного наследия, особо ярко проявляющимся при лидерстве Си Цзиньпина в концепции «второй интеграции» (ди эр гэ цзехэ 第二个结合): интеграции марксизма с элементами китайской культуры.

В целом же исследования китайской СКу часто делают акцент на её дуалистичности. Этот дуализм проявляется уже в спектре её интерпретаций исследователями: для многих работ характерна либо демонизация китайской стратегии (во многом наследующая ориенталистскому подходу к изучению незападных культур), либо её идеализация (характерная для многих китайских исследователей [Кожухова 2021, 138-139] и, возможно, возникшая как реакция как дискурсивную агрессию со стороны Запада).

Так, А. Джонстон утверждал, что китайская традиция представлена двумя парадигмами: реалполитической (parabellum), которая определяла стратегическое поведение китайской политической элиты на протяжении всей истории, и конфуцианской, являющейся символической, номинально легитимирующей реальные политические решения [Johnston 1998]. Работа Джонстона подверглась критике за чрезмерное упрощение китайской СКу (в частности, за игнорирование иных течений китайской классической мысли – например, даосизма [Graaf 1999]). В то же время многие исследователи китайской СКу продолжают придерживаться интерпретации Джонстона. Так, по мнению Э. Скобелла, китайские политические лидеры одновременно реализуют политический курс в духе реализма, но при этом неизменно концептуализируют его как оборонительный, доказывая это ссылками на конфуцианство [Scobell 2003].

В некоторых исследованиях китайской СКу [Munro 2023] представлен более продуктивный дуализм, который позволяет описать её через ряд пар: унижение и величие (историческая память о полуколониальной зависимости Китая от западных держав, обуславливающая приверженность КНР принципам незыблемости суверенитета и невмешательства во внутренние дела других акторов, а также стремление к обретению достойного статуса в международной системе), развитие и равенство (экономический курс КНР, который встраивается в более фундаментальный вопрос о взаимоотношении китайской модели с западной), свобода и порядок и т.д. В то же время даже такой дуализм едва ли может передать разнообразие политико-культурного ландшафта Китая и специфику влияния различных групп интересов на процесс принятия решений.

В целом распространённость представлений о дуалистичности Китая также негативно сказывается на его СК, особенно в условиях продвижения Западом нарративов о ползучей экспансии КНР и имперских амбициях Пекина. Попытки китайских исследователей защитить свою традицию от этой дискурсивной агрессии через идеализацию первой пока едва ли можно назвать успешными.

ИНДИЯ

Дискуссии об индийской СКу начались во многом с эссе политолога Дж. Танхама [Tanham 1996], в котором высказывалась мысль об отсутствии у Индии стратегического мышления, обусловленном историко-культурным опытом страны. Этот тезис привёл к всплеску интереса к СКу как в самой Индии, так и вне её.

Исследователи выделяют в индийской традиции по меньшей мере три основных источника влияния на СКу:

Индуистский литературный канон. Он представлен, во-первых, традицией артха-шастр, которая, по мнению современных исследователей индийской философии, может считаться связующим звеном между древнеиндийскими религиозными и политическими текстами [Kamal 2022, xxvi]; во-вторых, более идеалистической по сравнению с артха-шастрами традицией, заложенной Буддой и развитой М. Ганди [Дего 2020, 230];

Национальное освободительное движение (синтез индийской мысли и западной философии);

Американский политический дискурс и его институционализация (терминология теории международных отношений, аналитические центры и т.д.) [Beitelmair-Berini 2017, 104].

Эти источники повлияли на формирование основных компонентов индийской СКу (её «ядра») – сдержанности, амбивалентности и стратегической автономии. Первый, тесно связанный с принципом ненасилия (ахимса), подразумевает нежелание использовать военную силу, а в тех случаях, когда это необходимо – отказ от конвертирования успехов на поле боя в долгосрочные стратегические преимущества. Второй компонент означает отсутствие чётко выраженных на доктринальном уровне стратегических принципов (что можно объяснить как нежеланием индийской политической элиты ограничивать себя в стратегическом выборе, так и традиционным акцентом на устную культуру в индийской традиции). Третий, проистекающий из опыта движения неприсоединения, подразумевает независимый внешнеполитический курс, особенно в отношении других великих держав (прежде всего США) [Chaya 2022, 20-21]. По мнению исследователя индийской СКу К. Камала, эти компоненты отражают индийскую приверженность приспособительной и оборонительной стратегиям, заложенную уже в «Артхашастре» Каутильи [Kamal 2022, 213].

В тематических работах также выделяется несколько основных стратегических субкультур: «нерувианисты», выступающие за стратегическую автономию и сдержанный внешнеполитический курс; турбонационалисты, считающие необходимым усиление Индии и более активную роль на мировой арене; левые, стремящиеся к сближению со странами Глобального Юга, и либеральные глобалисты, приоритезирующие торговлю и дипломатию, а также отношения с Западом. [Beitelmair-Berini 2017]. Хотя в целом все эти субкультуры придерживаются принципов, составляющих ядро индийской СКу, некоторые исследователи [Pervez 2023, 321] считают, что на современном этапе происходит отход от принципов ахимсы в сторону более активной националистической политики. В условиях приверженности Индии принципу стратегической амбивалентности такая политическая динамика едва ли поспособствует эффективности СК Индии.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: К СТРАТЕГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ БРИКС

Проведённый краткий анализ при всех его ограничениях демонстрирует, что СКу стран БРИКС не являются несопоставимыми и тем более не диктуют членам объединения логику неизбежного конфликта между ними. При этом необходимы дальнейшие исследования, которые, с одной стороны, будут закрывать лакуны в имеющихся данных (например, анализировать практически не изученные стратегические культуры Эфиопии, Египта, Южной Африки) и корректировать нынешние выводы (например, вопрос о наличии в российской стратегической культуре субкультур). Безусловно, крайне важно (особенно в связи с расширением объединения в 2024 г.) изучение вопроса о том, как СКу отдельных стран-участниц влияют на принятие решений самого БРИКС. Вместе с тем в рассмотренных стратегических культурах содержатся элементы, могущие вступить друг с другом в противоречие и негативно сказаться на коммуникации между странами. Тем не менее, поскольку СКу не статичны, адекватно сконструированная СК может не только повысить доверие между акторами, но и предоставить им альтернативные инструменты для реализации своих традиционных стратегических целей.

В связи с этим БРИКС необходимо активизировать изучение СКу членов объединения, при этом избегая как идеализации, так и чрезмерной опоры на зачастую не отрефлексированные западные методы анализа. Важным инструментом здесь может стать межкультурная философия – подход, в рамках которого разрабатываются методы равноправного взаимодействия и творческого синтеза различных философских традиций. Хотя уже существуют различные исследования по смежным темам с применением этого метода (см., например, [Demenchonok 2024]), эпистемическому сообществу БРИКС предстоит серьёзная работа по картографированию и классифицированию стратегического многообразия их культур.