Восточная политика Советской России и Веймарской Германии: сравнительный анализ (1919–1925)

Завершение Первой мировой войны привело к радикальной трансформации геополитического ландшафта. Версальский мирный договор 1919 г. де-факто исключил из «клуба великих держав» двух ключевых игроков – поверженную Германию и охваченную гражданской войной Россию. Оказавшись в состоянии международной изоляции и под давлением стран Антанты, оба государства были вынуждены искать альтернативные пути восстановления своего влияния [Jacobson, 1994[2], p. 12–15]. В этом контексте «Восток» (в широком смысле – от Ближнего Востока до Центральной и Восточной Азии) приобрел для Москвы и Берлина особое значение.

Целью данного исследования является выявление общих и специфических черт в восточной политике Советской России и Веймарской республики в 1919–1925 гг. Задачи включают анализ идеологических установок, экономических стимулов и военно-политических соглашений, которые легли в основу их деятельности на восточном направлении.

Проблема советско-германских отношений в межвоенный период традиционно занимает важное место в отечественной и зарубежной историографии. Значительный вклад в изучение данной темы внесли работы А.А. Ахтамзяна, в которых подробно рассматриваются дипломатические и политические аспекты советско-германского взаимодействия и раппальской политики [Ахтамзян, 1974]. Советская историография делала акцент на «братской помощи» угнетенным народам Востока и «прогрессивном» характере Рапалльского договора [Павлов, 2011, с. 114]. Немецкая историография (особенно работы К.Д. Эрдмана) рассматривала восточную политику сквозь призму «балансирования» Веймарской республики между Западом и Востоком [Kochan, 1954].

В современной политической науке обе державы данного периода часто характеризуются как «ревизионистские», поскольку их целью был пересмотр итогов Первой мировой войны. Однако формы этого ревизионизма существенно различались.

Для большевистского руководства Восток представлялся «черным ходом» мирового империализма. В 1919–1921 гг. внешняя политика РСФСР на Востоке носила дуалистический характер. С одной стороны, через Коминтерн продвигалась идея мировой революции. С другой – Наркоминдел (Г.В. Чичерин) выстраивал прагматичные отношения с национально-освободительными движениями [Хейфец, 1968, с. 102].

Важной вехой в идеологическом обосновании восточного вектора стал I Съезд народов Востока, прошедший в Баку в сентябре 1920 г. Это событие ознаменовало переход от сугубо европейской ориентации большевиков к мобилизации «угнетенных масс» Азии [Островский, 1934]. Провозглашенный на съезде призыв к борьбе против мирового империализма стал важным элементом советской революционной пропаганды на Востоке. Бакинский съезд продемонстрировал державам Антанты потенциал Москвы использовать антиколониальные движения как инструмент политического давления на их колониальные владения [Васильев, 2018].

Статистические данные свидетельствуют о быстром росте германо-советской торговли в первой половине 1920-х гг. Уже к 1923–1924 гг. Германия занимала одно из ведущих мест среди торговых партнеров СССР, особенно в поставках промышленного оборудования и технологий [Документы внешней политики СССР, т. IV, 1960]. Существенную роль играл также транзит через советскую территорию в Персию по каспийскому направлению [Кочешков, 2010].

Конкретным примером германо-советского экономического сотрудничества являлась деятельность смешанного общества «Русгерторг» и логистической компании «Дерутра» (Deutsch-Russische Lager- und Transportgesellschaft). Через структуры подобного типа осуществлялась значительная часть транзитной торговли между Германией и странами Ближнего и Среднего Востока [Bayer, 2013]. Использование советской территории позволяло немецким экспортерам частично обходить морской путь через Суэцкий канал, находившийся под контролем Великобритании. Одновременно наблюдался рост экспорта немецкого промышленного оборудования в Афганистан при посредничестве советских торговых представительств в первой половине 1920-х гг., что способствовало модернизационным проектам в Кабуле [Кочешков, 2010].

Ключевыми вехами стали договоры 1921 года с Персией (Ираном), Афганистаном и Турцией. В случае с Турцией Мустафы Кемаля Москва пошла на значительную военно-техническую и финансовую помощь, рассматривая кемалистское движение как союзника против британского влияния [Хейфец, 1968, с. 154]. Этот период показал, что ради геополитического выживания советское руководство было готово временно ограничить коммунистическую агитацию в пользу государственных интересов.

Для Германии восточное направление (Ostpolitik) имело иное измерение. Согласно ст. 116 Версальского договора, за Германией признавалось право на восстановление отношений с Россией, чем и воспользовались немецкие дипломаты и военные (Х. фон Сект) [Павлов, 2011, с. 118]. «Восток» для Берлина начинался сразу за польской границей.

Особую роль в реализации германских интересов играла сеть торговых представительств и консульств на Востоке, которые фактически стали легальным прикрытием для восстановления утраченного влияния. После 1921 года германские фирмы (такие как Junkers, Krupp) при поддержке МИД Германии активно использовали территорию Советской России как транзитный коридор для выхода на рынки Персии и Афганистана [Bayer, 2013, p. 102]. Развитие советского транзита позволяло немецкому капиталу обходить ограничения, наложенные странами-победительницами на морские перевозки, и выстраивать прямые логистические цепочки вглубь Азии. Это создавало ситуацию взаимозависимости: Москва получала доходы от транзита и доступ к технологиям, а Берлин – защищенный сухопутный маршрут для экономического проникновения на Восток [Jacobson, 1994[2], p. 84].

Германская стратегия строилась на концепции «моста»: Германия рассматривалась как посредник между западным капиталом и российскими ресурсами. Подписание Рапалльского договора в 1922 г. стало дипломатическим прорывом, позволившим Германии легализовать свои экономические интересы на Востоке и начать секретное военное сотрудничество (авиашкола в Липецке, танковая школа в Казани [Jacobson, 1994[2], p. 214], что противоречило ограничениям Версальского договора.

При детальном сопоставлении внешнеполитических стратегий двух государств обнаруживается сложное сочетание сходств и различий, продиктованное их уникальным положением в послевоенной системе координат. Прежде всего, обе державы [Kochan 1954, p. 115] объединяла общность стратегических задач, обусловленная необходимостью преодоления «санитарного кордона» и жесткой международной изоляции. Поиск альтернативных рынков сбыта и сырьевых баз вне зоны контроля Антанты вынуждал Москву и Берлин рассматривать Восток как пространство маневра, позволяющее нивелировать торгово-финансовое давление со стороны Лондона и Парижа. В условиях системного ревизионизма Версальского порядка «восточный вектор» использовался обоими государствами как эффективный рычаг геополитического давления, целью которого было принуждение западных демократий к признанию их субъектности и восстановлению их статуса в мировой политике.

Экономическая выгода подкреплялась военно-техническим бартером. Как указывает Л.В. Ланник, для германского командования (Reichswehr) сотрудничество с РСФСР было не просто вынужденным шагом, а стратегической ставкой на сохранение кадров и технологий в обход ограничений Версаля [Ланник, 2016, с. 214]. В рамках работы авиашколы в Липецке и химических объектов («Томка») Германия инвестировала в советскую оборонную промышленность ежегодно от 10 до 20 миллионов золотых марок. К 1925 году советские заказы обеспечивали работой до 20% мощностей заводов Круппа [Документы внешней политики СССР, т. IV, 1960, с. 520], что де-факто спасало германский военно-промышленный комплекс от полной деградации в условиях версальских ограничений.

Однако за внешним сходством тактических приемов скрывалась фундаментальная дихотомия идеологических парадигм [Островский, 1934, с. 45]. Советская восточная политика опиралась на мессианскую идею глобального антиколониализма, в рамках которой «пробуждение Востока» трактовалось как важнейший этап мировой революции. При этом важно отметить, что практическая реализация этих идей часто сталкивалась с фиаско: например, Съезд народов Востока в Баку (1920) имел огромный пропагандистский эффект, но Совет пропаганды и действия, созданный на нем, оказался нежизнеспособным и прекратил существование менее чем через два года из-за внутренних противоречий и сопротивления местных элит.

Особое место в системе восточных приоритетов Москвы занимала Турция. Упрощённая трактовка советской помощи Мустафе Кемалю как поддержки «без обязательств по советизации» не выдерживает критики при обращении к исследовательской литературе. В.В. Наумкин подчёркивает, что советская политика на турецком направлении строилась на доктрине «дружественного нейтрализма», за финансовой помощью стоял прагматический расчёт — не допустить превращения Анатолии в плацдарм Антанты [Наумкин, 2021, с. 12]. По данным, приводимым в исследовании А.М. Васильева, в 1921–1922 гг. Турция получила около 10 млн золотых рублей. При этом советское руководство стремилось сочетать поддержку кемалистского движения с сохранением политического влияния в регионе. Значительная часть предоставленных средств использовалась Турцией для закупки германского вооружения, которое транспортировалось через советскую территорию. Таким образом формировался своеобразный «треугольник ревизионизма» [Васильев, 2014, с. 88].

В отличие от Москвы, политика Веймарской республики была деидеологизирована. Ю.Н. Тихонов отмечает, что немецкий интерес в Афганистане и Персии носил сугубо прагматичный характер: Германия стремилась к созданию транзитных путей и закреплению своих концернов (таких как Junkers) на рынках, недоступных для британского капитала [Тихонов, 2007, с. 45]. Для германских элит Восток не был территорией освобождения, а выступал объектом восстановления промышленного присутствия.

Восприятие восточной политики в общественном мнении двух стран также существенно различалось. В Германии «восточная ориентация» поддерживалась как националистическими кругами (видевшими в этом путь к реваншу), так и промышленниками, но вызывала опасения у либерального крыла, боявшегося разрыва с Западом. В СССР восточная политика преподносилась как священная борьба с империализмом, что находило широкий отклик в условиях постреволюционного подъема, хотя реагматики в НКИД осознавали инструментальность этих союзов.

Ключевое различие проявилось и в функциональной роли «восточного фактора» в глобальных планах сторон. Если для советского руководства Восток превратился в самостоятельный приоритетный театр, то для Берлина он носил инструментальный характер. Курс Густава Штреземана рассматривал активность на Востоке лишь как временный трамплин. Итогом этой асимметрии стал 1925 год: подписание Локарнских соглашений наглядно продемонстрировало, что Германия использовала восточный ресурс как средство интеграции в западную систему.

Вопрос о динамике советско-германского сотрудничества после 1925 г. остаётся дискуссионным. Локарнские соглашения не привели к немедленному прекращению двусторонних контактов: военно-техническое взаимодействие продолжалось и во второй половине 1920-х гг. [Ланник, 2016, с. 214]. Вместе с тем политический контекст отношений постепенно менялся. Вступление Германии в Лигу Наций в 1926 г. свидетельствовало о её возрастающей ориентации на интеграцию в европейскую систему международных отношений. В результате к концу 1920-х гг. значение восточного направления для германской внешней политики стало постепенно снижаться, что отразилось и на масштабах наиболее амбициозных совместных проектов с СССР.

Апеллируя к национально-освободительным движениям в Турции, Персии и Китае, Москва выстраивала модель солидарности «угнетенных народов» против империалистического центра. В противоположность этому политика Веймарской республики была деидеологизирована и строилась на принципах консервативного национализма и экономического экспансионизма. Для германских элит Восток не был территорией освобождения, а выступал объектом восстановления промышленного присутствия, утраченного после 1918 года. Немецкий подход базировался на классической Realpolitik, где инвестиции и торговые представительства служили инструментом реанимации германского экономического могущества без попыток радикальной трансформации мироустройства.

Особое значение в восточной политике Советской России имели отношения с Турцией. Поддержка кемалистского движения сочетала политические и военно-финансовые мотивы и была связана с задачей ограничения влияния держав Антанты в регионе. В 1921–1922 гг. Турция получила от РСФСР около 10 млн золотых рублей и более 30 тыс. винтовок [Васильев, 2018, с. 112; Документы внешней политики СССР, т. IV, 1960, с. 215].

Ключевое различие проявилось и в функциональной роли «восточного фактора» в глобальных планах сторон. Если для советского руководства, особенно после затухания революционных ожиданий в Европе к 1923 году, Восток превратился в самостоятельный и приоритетный театр стратегической борьбы, то для Берлина азиатское направление носило инструментальный характер. Германская дипломатия, планомерно реализуя курс Густава Штреземана, воспринимала активность на Востоке (включая стратегическое партнерство с СССР в Рапалло) лишь как временный трамплин для возвращения Германии в систему европейских великих держав. Итогом этой асимметрии стал 1925 год: подписание Локарнских соглашений наглядно продемонстрировало, что Германия рассматривала восточный ресурс как средство интеграции в западную систему безопасности на более выгодных условиях. В то время как Москва продолжала инвестировать в создание антизападного фронта в Азии, Берлин использовал свои восточные успехи для окончательной легитимации своего статуса в Европе, что к середине 1920-х годов привело к естественному расхождению векторов внешней политики двух недавних союзников по «лагерю отверженных» [Jacobson, 1994[2], p. 167].

Период 1919–1925 гг. продемонстрировал, что восточная политика стала для Советской России и Веймарской Германии эффективным инструментом выхода из международной изоляции. Взаимное сближение (Рапалло) и активная работа с восточными соседями позволили обеим державам к 1925 году стабилизировать свое положение. Однако если СССР закрепился на Востоке на десятилетия, то Германия после 1925 года начала постепенный дрейф в сторону Запада, что на время снизило интенсивность её восточного ревизионизма.

Таблица составлена автором на основе обобщения данных, представленных в работах А.А. Ахтамзяна, Л. Кохана и А.Н. Хейфеца [Ахтамзян, 1974; Kochan, 1954; Хейфец, 1972]: Таблица 1. Сравнительная характеристика восточной политики СССР и Веймарской Германии в 1923–1925 гг.

Экономическая и финансовая поддержка дружественных государств Востока Ключевое направление на Востоке Транзит через СССР в Иран, Афганистан и другие страны Азии Поддержка Турции и национально-освободительных движений народов Востока Политическая цель Расширение экономического влияния и укрепление международных позиций Германии Ослабление влияния держав Антанты и укрепление международных позиций СССР Военно-техническое сотрудничество Подготовка военных кадров и развитие военного сотрудничества с СССР Использование германского военно-технического опыта для укрепления оборонных возможностей

Период 1919–1925 гг. продемонстрировал, что «восточный вектор» стал для Москвы и Берлина не просто вынужденной мерой в условиях дипломатической блокады, но и эффективным инструментом ослабления Версальской системы. Однако к середине 1920-х годов траектории развития двух государств начали существенно расходиться, что предопределило новую конфигурацию сил в Евразии.

Для СССР закрепление на Востоке носило стратегический, фундаментальный характер. К 1925 году Москва совершила переход от романтических ожиданий «мировой революции» к строительству системы региональной безопасности, основанной на двусторонних договорах о ненападении и нейтралитете (Турция – договор о дружбе и нейтралитете, 1925; Афганистан – 1926; Иран – 1927) [Васильев, 2018, с. 140]. Советская Россия не просто присутствовала на Востоке – она сформировала модель альтернативной модернизации. Предложенный Наркоминделом формат отношений (отказ от капитуляций, списание долгов, техническая помощь) превратил СССР в важного политического посредника в азиатских делах на десятилетия вперед. Это позволило Москве сформировать систему дружественных государств на южных рубежах, которая в дальнейшем стала важным элементом стратегического противостояния с Западом в годы Холодной войны.

Для Веймарской республики восточная политика к 1925 году выполнила свою основную тактическую задачу. Договоры в Локарно и последующее вступление Германии в Лигу Наций в 1926 году ознаменовали частичное возвращение страны в систему европейских держав. Несмотря на то, что экономическое присутствие Германии в Персии, Китае и Афганистане сохранялось, политический фокус Берлина сместился на достижение компромисса с Лондоном и Парижем. Густав Штреземан рассматривал связи с Востоком (и СССР, в частности) как инструмент дипломатического давления, позволявший добиваться пересмотра репарационных условий и международного статуса Германии. Этот «дрейф на Запад» временно снизил накал восточного ревизионизма, однако одновременно усилил внутренние разногласия в германских элитах между сторонниками западной ориентации и сторонниками континентальной геополитики, что впоследствии было использовано радикальными политическими силами.

Снижение интенсивности взаимодействия в треугольнике Берлин – Москва – Восток после 1925 года имело долгосрочные последствия. Ослабление германо-советского сотрудничества (временный «застой» рапалльской линии) усилило в советском руководстве восприятие «капиталистического окружения», что стало одним из факторов ускорения курса на форсированную индустриализацию и милитаризацию.

Неудача Веймарской республики в попытке полностью интегрировать свои восточные интересы в западную систему безопасности подготовила почву для реваншизма 1930-х годов. Позже нацистская Германия попыталась вернуть «восточное пространство» уже не через экономическую кооперацию и транзит (как это делал Веймар через РСФСР), а через прямую военную агрессию и концепцию Lebensraum [Васильев, 2018, с. 147].