Японская политика в отношении Сахалина в 1850-х годах в контексте русско-японских отношений

В современных условиях, характеризующихся активизацией российской политики в АзиатскоТихоокеанском регионе и необходимостью отстаивания национальных территориальных интересов, проблема русскояпонских отношений приобретает особую научнополитическую актуальность. При этом в ряде зарубежных исследований прослеживается тенденция к односторонней, преимущественно негативной интерпретации российской внешней политики, что обусловливает необходимость объективного исторического анализа всего спектра двусторонних отношений – как периодов конструктивного взаимодействия, так и этапов напряжённости.

Ключевое значение для понимания эволюции российско-японского диалога имеет период 1850-х гг., когда японцы усиливали свое давление для того, чтобы закрепить Сахалин за собой, а российские дипломаты и государственные деятели последовательно отстаивали национальные интересы в условиях сложной геополитической конъюнктуры.

Несмотря на наличие исследований по данной теме в отечественной историографии [в частности, работы Э. Я. Файнберг, К. Е. Черевко и Е.А. Сысоевой, И.А. Сенченко и др. [Файнберг, 1960; Черевко, 1999; Сысоева, 2004]], их источниковая база характеризуется ограниченным привлечением японских материалов и материалов отечественных архивов, особенно РГАВМФ.

Ограниченный объём статьи позволяет лишь кратко коснуться источниковедческого анализа, однако следует подчеркнуть, что проведённое исследование опирается на широкий круг источников. В статье использовались документы на японском языке из электронных хранилищ Японии, таких как архив Министерства иностранных дел Японии, Библиотека префектуры Вакаяма, электронный архив исторических документов NDL, представляющие собой официальные отчёты, дипломатическую переписку и периодические издания эпохи, что позволило сопоставить внешнюю перспективу с данными отечественных архивов. Среди работ японских авторов нами использовались как классические труды по истории японо-российских отношений (Сигэтада Манабэ [Манабэ, 1978]), так и современные исследования, основанные на архивных документах. В частности, важное значение имеет монография Тосиюки Акидзуки «Японо-российские отношения и Сахалин» (1994), в которой детально рассмотрена эволюция статуса острова в период с конца эпохи Эдо до начала Мэйдзи. В другой своей работе (1993) тот же автор на основе российских источников середины XIX века проанализировал положение японского и айнского населения на Сахалине, а также проблематику совместного проживания японцев и русских на острове в начале эпохи Мэйдзи [Акидзуки, 1993]. Работа Эномори Сусуму (2014) позволила уточнить действия японской стороны после подписания «Японо-российского договора о дружбе» (1855), а исследование Синъити Фумото [Фумото, 2006] дало представление о взаимосвязи между формированием правительства Мэйдзи и сахалинской политикой России. Значительную часть источниковой базы составили опубликованные официальные документы, в том числе текст «Японо-российского договора о дружбе» (1855), «Временные правила относительно острова Сахалин» (1867), а также раздел, посвящённый сахалинскому вопросу, в официальных «Документах японской дипломатии» [Нихон гайко: бунсё, 1870]. Кроме того, были привлечены такие исторические материалы, как записи Дэндзюро Мацуда «Беседы о северных варварах» и созданный в результате правительственной экспедиции «Историко-географический атлас Хоккайдо» Тэтавакэ Мэгата, которые помогают понять восприятие северных территорий в Японии в указанный период.

Наряду с этим привлечены архивные документы РГА ВМФ (фонды № 16 — «Канцелярия морского министерства» и № 410 — «Главный морской штаб»), а также материалы АВПРИ, дающие представление о межведомственном взаимодействии и внешнеполитическом контексте изучаемых событий. Особо отметим, что ряд документов РГА ВМФ впервые вводится в научный оборот — в частности, донесения, депеши и частные письма участников событий, проливающие свет на оперативные решения и личные оценки современников. Комплексный подход к источникам, включая сопоставление японских и российских материалов, позволил выявить расхождения в интерпретации отдельных эпизодов, что усиливает заявленную новизну исследования и открывает перспективы для дальнейшей детализации проблематики в последующих работах.

Цель нашего исследования заключается в том, чтобы проанализировать эволюцию русско-японских отношений в 1850-х гг. сквозь призму «сахалинского вопроса», показать позицию японской стороны, выявить ключевые механизмы дипломатического урегулирования территориального спора. Новизна работы заключается в привлечении малоизученных и впервые вводимых в научный оборот архивных материалов и источников на японском языке, не задействованных в предшествующих исследованиях¹, что позволяет скорректировать устоявшиеся в отечественной историографии оценки и расширить анализ за счёт учёта внутренней политики Японии (Реставрация Мэйдзи, административные преобразования) и внешнеполитических воздействий (поддержка Японии Великобританией и Францией, последствия Крымской войны для России). Выбранные хронологические рамки обусловлены событиями, связанными с Сахалином после заключения Симодского трактата. Методология, которая применяется в статье, опирается на комплексный историко-документальный анализ: сопоставление текстов международных соглашений (Симодский трактат 1855 г., «Временные правила относительно острова Сахалин» 1867 г. [Карафуто: карикисоку]), дипломатической переписки, отчётов российских и японских чиновников, а также материалов Русской Православной Церкви, чья миссионерская деятельность способствовала закреплению российского присутствия на Сахалине.

Дипломатическая миссия во главе с вице-адмиралом Евфимием Васильевичем Путятиным была направлена в Японию в 1852 г. с целью установления официальных отношений. В это время в 1853 г. был основан первый русский военный пост в заливе Анива (Муравьёвский): началось систематическое освоение Сахалина, и Россия утвердила на этом острове свои позиции [Сенченко, 2005; Акидзуки, 1994] (рис. 1). Переговоры же Путятина проходили в сложной международной обстановке, связанной с Крымской войной, в которой Россия противостояла коалиции в составе Великобритании, Франции и Османской империи. После прибытия в Японию миссия Путятина столкнулась со значительными трудностями, включая природные катаклизмы – землетрясение и цунами, которые повредили фрегат «Диана». Между тем Путятину удалось заключить договор с Японией. Симодский трактат, заключенный 26 января (7 февраля) 1855 г., стал первым дипломатическим соглашением между Россией и Японией. Данный документ не только установил правовые основы взаимоотношений между двумя странами, но и определил территориальное разграничение в регионе, создав предпосылки для дальнейшего развития русско-японских отношений.

Переговоры велись при посредничестве голландских переводчиков, поскольку ни одна из сторон не располагала квалифицированными специалистами по языку другой страны. После продолжительных обсуждений 26 января (7 февраля) 1855 г. в городе Симода договор был подписан Путятиным с российской стороны и представителем сёгуната Токугава Тосиакирой Кавадзи с японской стороны. Трактат состоял из 9 статей и устанавливал правовую основу для развития двусторонних отношений. В сёгунате Токугава существовала точка зрения о целесообразности укрепления союза с Россией в противовес западноевропейским державам и США [Neumann, 1963, с. 42].

Несмотря на то, что Симодский трактат получил определённое освещение в историографии, мы стремимся рассмотреть его с позиций как японских, так и отечественных исследователей, чтобы сформулировать собственную оценку.

Симодский трактат определил статус острова Сахалин как неразделенной территории, находящейся в совместном владении России и Японии. Как отмечается в японской историографии, в договоре было установлено: 「カラフト島は日本国と魯西亜国の間において、界を分たず是迄仕来の通たるべし」 («Остров Карафу-то: [Сахалин] не разделяется границей между Японией и Россией и остается в совместном владении, как было до сих пор по обычаю») [Нитиро ваcин дзё:яку уцуcи]. Данное решение было зафиксировано в статье 2 договора, которая устанавливала границу между государствами по проливу Фриза, разделяющему острова Итуруп и Уруп. Курильские острова к северу от Урупа признавались владениями России, острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и группа островов Хабомаи переходили под юрисдикцию Японии [Сапрыкина, 2023].

Для российской стороны формулировка о «неразделённости» Сахалина означала откладывание окончательного разграничения на будущее, открывая пространство для постепенного укрепления позиций на всём острове. В то же время японская сторона воспринимала эту норму как закрепление сложившегося к 1854-1855 гг. статус-кво, предполагавшее, что русские не будут продвигаться южнее уже существовавших японских поселений, особенно в заливе Анива. Японцы, опираясь на 2 статью Симодского трактата, начали заселять юг острова. Параллельно с этим процессом укреплялась и административная система на соседних территориях: в 1855 г. управление островом Эдзо (современный Хоккайдо) перешло под прямой контроль центрального правительства, что создавало инфраструктурную и логистическую базу для дальнейшей колонизации Сахалина.

В период позднего сёгуната Токугава (первая половина — середина XIX века) вопрос освоения северных территорий приобрёл особую актуальность на фоне усиления внешнеполитических вызовов, в т. ч. продвижения России на Дальнем Востоке. В рамках этой стратегии высокопоставленные чиновники сёгуната Хори Тосихиро и Мурагаки Норимаса, ответственные за освоение Эдзо, предприняли ряд конкретных мер по ускоренной колонизации региона.

Хори Тосихиро, занимавший ключевые посты в администрации Эдзо и обладавший значительным опытом в вопросах региональной политики, совместно с Мурагаки Норимаса инициировали пересмотр ограничительных норм, действовавших в отношении переселения на северные территории. Их усилия привели к снятию действовавшего запрета на переселение женщин и детей на Эдзо — мера, имевшая принципиальное значение для устойчивого демографического роста и формирования постоянных поселений. До этого ограничения препятствовали созданию полноценных семей и закреплению населения на новых землях.

Параллельно правительство сёгуната активизировало меры по укреплению обороноспособности. Токугава Нариаки, правитель княжества Мито и влиятельный политик, выступавший за усиление военной мощи Японии, настаивал на размещении постоянных военных гарнизонов вдоль предполагаемой русскояпонской границы. Его позиция опиралась на анализ растущей активности русских экспедиций и поселений на Курильских островах и Сахалине. По инициативе Токугавы Нариаки в 1840х гг. были развёрнуты мероприятия по организации военных постов и административных пунктов на юге Сахалина (южнее 48° с. ш.). Это привело к параллельному заселению южной части острова японскими подданными – в основном выходцами из княжеств региона Тохоку и Эдзо. На местах создавались опорные пункты, склады снабжения, рыболовные станции и наблюдательные посты, что позволяло: закрепить фактическое присутствие Японии на острове; наладить контроль над прибрежным промыслом и торговлей; обеспечить сбор разведывательной информации о действиях русских отрядов; создать условия для дальнейшего административного оформления территории.

Меры, предпринятые Хори Тосихиро, Мурагаки Норимасой и поддержанные Токугавой Нариаки, заложили институциональную и демографическую основу для интеграции Эдзо в состав централизованного японского государства, а также обозначили чёткую позицию Токио в отношении территориальной принадлежности Сахалина и Курильских островов. Эти шаги стали важной частью общей стратегии сёгуната по консолидации северных рубежей Японии в условиях нарастающего давления со стороны внешних держав в середине XIX века. [РГАВМФ, ф. 16, оп. 1, д.283, л. 4-14]

Реализация условий Симодского трактата проходила с определенными сложностями. Согласно договору, для русских судов открывались порты Хакодатэ, Нагасаки и Симода, где разрешались торговые сделки в ограниченных размерах и под присмотром японских чиновников. Россия получила право назначить консула в одном из открытых портов, что было реализовано в 1856 году, когда первым консулом в Хакодатэ был назначен И.А. Гошкевич. Территориальные положения трактата выполнялись обеими сторонами, хотя совместный статус Сахалина вызывал практические трудности. Русские продолжали осваивать остров, что периодически приводило к конфликтам и требовало дополнительных дипломатических усилий для их урегулирования. В 1856 г. был основан пост Дуэ у одноименного мыса на берегу Татарского пролива и начата эксплуатация Дуйского рудника [АВПРИ, ф. РАК, д. 391, л. 36–37.], а в 1857 г. лейтенант Н.В. Рудановский основал пост Кусунайский на острове Сахалин у мыса Дуэ на берегу Татарского пролива.

Проблема Сахалина стала ключевым элементом русско-японских отношений, обусловленным трансформацией российской внешней политики после Крымской войны. Дипломатическая изоляция и проблемы с западноевропейскими странами способствовали тому, что Правительство Российской империи стало смещать приоритеты в сторону внутреннего развития и Дальнего Востока, где Сахалин, Приморский край, Курильские и Алеутские острова рассматривались как «дверь в океан» [Макарова, 1974]. При этом российская сторона учитывала специфику военной организации соседних государств: если в Китае система комплектования и управления армией была жестко централизована с концентрацией основных сил в столице, то в Японии войска дислоцировались по всей стране и находились в ведении местных властей, что создавало иную динамику региональной безопасности [Рябинин, 2025, с. 53]. Переговоры Е. В. Путятина стимулировали интерес российского общества к региону, отразившийся в публикациях «Морского сборника», «Современника» и «Отечественных записок», а «Северная пчела» настаивала на торговом соглашении с Японией и строительстве Амурской железной дороги.

В 1858 году вицеадмирал Е. В. Путятин вновь прибыл в Японию и 11 [23] августа подписал в Канагаве Дополнительный трактат к Симодскому договору 1855 года, который расширил возможности для российской торговли в открытых портах Японии (Хакодате, Нагасаки и Симода), предусмотрел право российских подданных свободно перемещаться в пределах поселений, разрешил учреждение российского консульства в одном из портов, установил режим наибольшего благоприятствования для российских купцов и зафиксировал фиксированные таможенные пошлины на уровне 5 % от стоимости товара. Однако вопрос о статусе Сахалина оставался открытым и продолжал вызывать разногласия между двумя странами.

19 мая 1858 г. в докладной записке «Относительно разграничения острова Сахалин», представленной генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьёву-Амурскому, чиновник для особых поручений, полковник Н.В. Буссе сформулировал две главные цели России на Сахалине: освоение богатых каменноугольных копей острова и установление такой границы между русскими и японскими заселениями, которая исключила бы возможность претензий со стороны иных держав на выгодные пункты между русскими и японскими владениями. В этой связи он предложил занять гавань в заливе Анива и провести границу по реке Кусунай до её истока и далее по хребту до залива Анива. Н. Н. Муравьёв-Амурский настаивал на полном владении островом с сохранением японских рыболовных прав в заливе Анива, считая это необходимым для свободного плавания через пролив Лаперуза. Позиция Муравьёва-Амурского получила поддержку царской семьи [Файнберг, 1960, с. 189]: Александр II разделял его позицию. 17 декабря 1858 г. он утвердил его полномочия вести переговоры о Сахалине, предписав избегать мер, истолковываемых как принуждение [РГАВМФ, ф. 410, оп. 2, д. 1579, л. 183–192 об.].

12 июня 1859 года МуравьёвАмурский уведомил высокопоставленного представителя сёгуната Токугава Городзю о намерении прибыть в Эдо для переговоров. 5 августа в Эдоском заливе сосредоточилась русская эскадра из 9 паровых судов. На заседании 12 августа Муравьёв-Амурский заявил о правах России на Сахалин, ссылаясь на тождество названия с рекой Амур (Сахалян ула), и предложил границу по проливу Лаперуза с сохранением японских промыслов на юге Сахалина. Эта инициатива была продиктована не только стратегическими соображениями (контроль над проливом как ключом к Амуру), но и осознанием того, что время работает на Россию. В условиях внутренней нестабильности в Японии, слабости бакуфу и зависимости Токио от советов западных дипломатов, российская дипломатия стремилась к безболезненному, но окончательному решению «сахалинского вопроса». При этом, несмотря на военное превосходство, Россия, по оценке исследователя, демонстрировала сдержанность, полагаясь на «моральное преимущество» великой державы, что позволяло ей избегать открытого конфликта и вести переговоры с позиции силы, но без агрессии. Дипломатическая поездка Н. Н. Муравьёва-Амурского проходила на фоне активности западных держав, прежде всего США, Великобритании и Франции, стремившихся закрепиться в стратегически важных проливах (Лаперуза, Сангарский, Корейский, Цусимский) и получить от Японии в аренду территории Цусимы, порта Хакодате и залива Анива, что усиливало значение Сахалина как потенциальных «вторых Дарданелл». Японские уполномоченные под влиянием английского посланника Олькока и французского поверенного Белькура восприняли демонстрацию эскадры как давление и отклонили предложение, ссылаясь на 2 статью Симодского трактата и предлагая границу по 50° с. ш. Провал переговоров 18 октября 1859 г. объяснялся отсутствием международных актов, закрепляющих российские права на остров, ограниченными военно-морскими силами и отсутствием единой позиции внутри правительства [РГАВМФ, ф. 16, оп. 1, д. 48, л. 30–32].

Япония, в свою очередь, проводила политику укрепления своего присутствия на юге острова. Эта политика имела не только внешний, но и глубокий внутренний административный аспект. Японские власти предоставляли князьям права на рыбную ловлю с условием защиты территорий и запрещали айнам вступать в контакты с русскими. Как свидетельствуют документы сёгуната (например, записи чиновника Дэндзюро Мацуда в «Историях о северных варварах» [Мацуда, 1969]), еще в 1809 г. было официально приказано именовать Сахалин «Северная земля Эдзо» (北蝦夷地), тем самым подчёркивая принадлежность территории к японской сфере управления. Важно подчеркнуть, что термин «Северная земля Эдзо» отражал внутреннюю административную позицию Японии, но не имел международного юридического статуса. Данный топоним использовался в официальных бумагах вплоть до 1869 г., когда новое правительство Мэйдзи ввело более современное название 樺太 карафу. Этот терминологический сдвиг демонстрирует эволюцию японской политики – от внутриполитической концепции «внешней периферии» к международно признаваемой территориальной единице. Одновременно началась политика японизации айнов (和風化), известная также как «вафу-ка»: их принуждали менять айнские имена на японские крестьянские (например, ヲマシネВомасинэ → 万平Мамбэй), носить японские причёски (выбривать лоб и завязывать волосы в пучок). Так, традиционные вожди 乙名 отона были переименованы в 名主 нануси – деревенских старост, а старшие вожди 惣乙名 со:отона – в 庄屋 сё:я [Эномори, 2014]. Подобные меры были направлены не столько на культурную ассимиляцию саму по себе, сколько на юридическое включение айнов в феодальную систему подданства, что позволяло Японии обосновывать свои территориальные претензии как «управление собственными подданными». При анализе глубинных причин различий в политическом поведении сторон следует учитывать геополитический фактор. Как отмечают исследователи [Рябинин, 2025, с. 50], в истории Востока прослеживается закономерность: чем ближе государства находились к континентальному «кочевому поясу», протянувшемуся от Маньчжурии до Дуная, тем жестче были их режимы, тяготевшие к деспотии. Напротив, страны, изолированные от этого пояса (в частности, островные государства), развивались по модели, близкой к европейскому феодализму, с относительно слабым центральным аппаратом и сильным обществом. Экспансионистские устремления Японии, прослеживающиеся уже в этот период, не были случайными — они коренились в особенностях японской военно-политической традиции, сохранившей своё влияние и в последующие десятилетия [Попов, Казенков, 2023; Попов, 2023].

Зафиксированный в договоре компромиссный вариант относительно Сахалина отражал баланс интересов двух стран на момент его подписания. Если Россия была заинтересована в сохранении своего присутствия на всем острове, то Япония же, не имевшая в тот момент достаточного флота для эффективного контроля над территорией, стремилась закрепить свои права на юге Сахалина. Демилитаризованный статус неразделенного Сахалина позволял обеим сторонам продолжать освоение территории, откладывая окончательное решение вопроса о границе. Наглядным примером сосуществования двух государств на одной территории может стать иллюстрация из атласа 1859 г. (рис. 2) [Мэгата].

28 февраля 1861 г. Амурский комитет одобрил занятие южной оконечности острова, опираясь на формулировку Симодского трактата о неразделённости. Японское правительство, поощряемое западными державами, раздавало северным кланам (Акита, Сэндай, Сэнай, Айдзу) земельные участки на Эдзо и южном Сахалине. Параллельно велось научное изучение острова Сахалина: в 1861 г. экспедиция Русского географического общества под руководством начальника физического отдела Сибирской экспедиции Императорского Русского географического общества Ф.Б. Шмидта составила первую подробную карту данного острова.

22 сентября 1861 года Мурагаки Авадзиноками — японский чиновник в ранге «дайкан» (высокопоставленный администратор сёгуната Токугава, ответственный за внешние сношения) — выдвинул предложение о разграничении Сахалина по 50й параллели северной широты. Инициатива была официально направлена российской стороне и рассмотрена русским консулом И. А. Гошкевичем, который её отклонил, сочтя невыгодной для интересов Российской империи. 23 декабря 1861 года по итогам обсуждения вопроса Особый комитет, созданный для выработки позиции по сахалинской проблеме, утвердил альтернативный подход: добиваться полной уступки всего острова Сахалин под контроль России при условии сохранения японских поселений на его южной части; в качестве компенсационного предложения японской стороне был обозначен остров Уруп из группы Курильских островов. Данная позиция зафиксировала приоритет российских территориальных интересов в регионе при одновременном учёте необходимости минимизации дипломатического напряжения с Японией. [РГАВМФ, ф. 410, оп. 2, д. 25321, л. 2–8].

Русская Православная Церковь сыграла существенную роль в закреплении Сахалина за Россией, действуя не через формальные правовые механизмы, а посредством духовного присутствия, миссионерской работы и утверждения российской идентичности на острове. Ключевым событием стало прибытие 17 июня 1861 года в пост Кусунай (ныне Ильинское) иеромонаха Николая (Касаткина) — будущего равноапостольного Николая Японского, основателя Православной церкви в Японии, — на пароходе «Америка». По приглашению местных жителей он совершил освящение здания военной казармы, что символически закрепило российское военное присутствие, благословил место под строительство часовни как будущего духовного центра, отслужил молебен о здравии и панихиду, включив территорию в православный литургический календарь. Эти действия демонстрировали не только религиозную, но и государственную принадлежность острова, поскольку церковь выступала проводником российской культуры и власти [Акимов, 2024]. В августе 1861 года на Сахалине побывал святитель Иннокентий (Вениаминов), оказавшийся там во время крушения клипера «Гайдамак», на котором он направлялся из Николаевска на Камчатку; проведя около двух недель в порту Дуэ, он заложил основы будущего миссионерского служения.